Добронега

Романовский Владимир Дмитриевич

– Меня до послезавтрашнего вечера не жди, – сказал он холопке. – Если кто будет спрашивать, так и скажи – уехал хозяин мой до послезавтра по очень важному делу. Поняла?

– Да, господин.

Пригоршню монет Васс сунул в карман, а золото – на тысячу кун, половину новгородской дани Киеву – ссыпал в суму и прочно затянул тесемки. О ладейном плавании в одиночку речи не было. Оседлав лучшего из трех своих коней, Васс вскочил на него и поскакал на юг, по противоположному теперь берегу, через понтоны. Он не остановился ни у первой подставы,

ни у второй, чтобы не оставлять лишних следов, хотя вычислить, куда он направляется, было нетрудно – и Мария вычислит, как только обнаружит, что Васс исчез. Васс надеялся, что к тому моменту искать его, или пытаться догнать, будет поздно.

***

Никому нельзя верить, подумал Владимир, все еще сидящий один в совещательной. Добрыня и раньше был не шибко большого ума, а теперь окончательно поглупел и стал невыносимо скучен и предсказуем. Скучным людям нельзя доверять. Они все делают скучно и медленно, а когда вдруг грянет гром, они также скучно и медленно удивляются, чего это он, а потом скучно же возмущаются, взывая к справедливости и пониманию в присутствии людей, не способных ни обеспечить первое, ни одарить вторым.

Предслава, дочь моя, где ты. Где прячет тебя усатый вояка, где хочет браком с тобою сочетаться на заре? Понятно, что недалеко от Вышгорода. Нужно ехать в Вышгород. Однако, меня предупредили… мне угрожали… Борис… да. До утра еще много времени. Или мало. Очень мало.

Дверь отворилась и в помещение вошли Добрыня и Борис. Владимир вскочил и подбежал к Борису.

– Как ты? – спросил он. – Здоров? Цел?

– Да, – недоверчиво протянул Борис, подозревая, что над ним издеваются. – А что? Я почти ничего не пил сегодня.

– Где ты его нашел, Добрыня?

– Во дворе. Отлучался он куда-то, но вернулся.

– Отлучался на Подол?

– Вот уж сразу и на Подол, – заворчал Борис. – Ну и что, что на Подол. Подол – не такое плохое место. Есть и хуже места.

– Это точно, – подтвердил Владимир. – А никуда, помимо Подола, не ездил? Ни с кем?

– Ежели ты меня, отец, распекать опять собрался, так подожди до завтра. Сегодня праздник.

Владимир вздохнул с неимоверным облегчением. Борис развязно сел на лавицу, подпер голову рукой, и стал смотреть на сапоги Владимира. Добрыня остался стоять.

Как только меня не станет, или, что вернее, как только я потеряю власть, по любой причине, его убьют, подумал Владимир.

– Борис, – сказал он. – Как твоя дружина – готова к походу?

– Распустились слегка, – сообщил Борис. – Ну да ничего. Я их быстро в должный вид приведу, ежели надо. Ты знаешь – порядок я восстанавливать умею.

Что он мелет, подумал Владимир. Постыдился бы. Ах ты, чадушко мое любимое. Выпорол бы я тебя прямо при всех, с превеликим хвоеволием.

– Большую я тебе, Борис, ответственность назначить решил, – доверительно произнес он, – да вот не знаю, справишься ли.

– Я

ответственности не боюсь, ты знаешь, – твердо сказал Борис.

– Ты-то может и не боишься, но мне-то не легче от этого. Ну да ладно. А сказывают, Борис, что вверх по течению Днепра и от Вышгорода на северо-восток объявилось войско печенежское. Мне бы идти ему навстречу, да занят я очень. А больше некому. Готов ли ты к походу?

– Ого, – вмешался Добрыня. – Войско?

– Заткнись, – отрезал Владимир. – Готов ли ты, Борис?

– Всегда я к походу готов, – ответствовал Борис. – Ты меня знаешь.

– Ну так вот. И моя безопасность, и Киева, и всей Руси, зависит от храбрости твоих молодцов. Иди же и отрази печенегов. Завтра прямо с утра выступай.

– Считаю за честь, – объявил Борис, исполняясь боевой отвагой. – Уж не подведу я тебя, отец! Давно я не был на поле брани. Забыл, что такое утехи кровавые, когда льется кровь врага, забыл! Ну ничего, вот и случай выдался вспомнить все.

Владимир подошел к сыну и обнял его.

– Дурной ты у меня, – сказал он. – Неприкаянный. Ну, пойдем со мной. Добрыня, иди с нами.

Втроем они поднялись к Владимиру в спальню.

– Раздевайся да ложись, – велел Владимир. – Тебе нужно хорошо выспаться перед походом. Время позднее.

Борису очень хотелось еще выпить, но возражать было не с руки. Грозен враг, и долог поход. Он не удивился, не спросил, почему это он сегодня спит в спальне отца.

Выйдя из спальни с Добрыней, Владимир запер дверь на ключ, а ключ всучил Добрыне.

– Войско? – спросил Добрыня.

– Что-то у нас в Киеве замышляется, – ответил Владимир. – Пока мы с Ярославом хвоями будем мериться в новгородском лесу, не было бы здесь смуты. Никому доверять нельзя, а это плохо.

– А что же за войско печенежское?

– Нет никакого войска.

– А что же…

– Нужно, чтобы Борис уехал от греха подальше. Дружина у него – сам знаешь. Дойти куда-нибудь, ежели с привалами, они дойдут, большей частию, не считая заблудившихся. Выпьют, ограбят два-три селения, и обратно повернут. Как раз месяца четыре и пройдет. Кого бы поставить в Киеве на это время, чтоб разобрался что к чему – вот заковыка. Нужен верный человек. Ах ты, хорла! Святополк наверняка знает больше моего. Пойти, что ли, расспросить его? В ножки поклониться? А что, оно того, наверное, стоит.

– Ты шутишь, князь! – возмутился Добрыня. – Кланяться предателю! Совсем гордости на Руси не стало.

– Да и не было никогда, – заметил Владимир. – Во всяком случае в детинце. Совершенно лишняя вещь – гордость. Ты вон со своей гордостью порты подвязывать разучился.

Добрыня невольно схватился за гашник.

– Я пойду к Святополку, проведаю пасынка моего поляколюбивого, а ты вот что… Ты постой у двери, пока я не вернусь. Никуда не отлучайся, ни под каким предлогом. Чтоб никто не входил и не выходил. Даже если все вокруг гореть будет. Понял?