Добропорядочный распутник
Шрифт:
Пальцы Эша скользили по клавишам, он не задумывался над тем, что играл, отдавшись памяти ощущений, позволяя мыслям блуждать, ничем не ограничивая их полет. Тем вечером в фамильной усыпальнице он примирился с кончиной отца, хотя никак не мог заставить себя принять неизбежность смерти. Эш начал понимать, что это две абсолютно разные вещи.
Он почувствовал рядом легкий шорох одежд, мягкие руки опустились на его плечи, донесся едва уловимый аромат лимонного сорго.
— Он был один. Оба сына его покинули. — Эш высказал вслух свои мысли.
— Не совсем один, — тихо проговорила Дженивра. — С ним оставались его сестра и свояченицы.
— И ты, — добавил Эш.
— И я.
Она скромна, однако, должно
— Спасибо за то, что позволил нам с Алексом помочь тебе. — Дженивра отошла от него, Эш обернулся, проследив взглядом ее путь к окну.
— Все очень плохо? — Эш поднялся и присоединился к ней.
Именно о такой беседе думала Дженивра в первый вечер в оранжерее, но тогда он еще был не готов.
— Он постепенно угасал в течение нескольких месяцев. — Дженивра вздохнула и прижалась к Эшу. — Доктор сказал, что у графа за последние три года случилось несколько ударов, после каждого ему становилось все хуже. Он немного оправился, бывали и хорошие дни, но в конце концов его силы иссякли. Граф не мог ходить, писать, говорил с трудом.
— Не могу представить его таким.
— И не надо. Сохрани в памяти тот его образ, который запомнился тебе больше всего.
— Я помню последний день, когда мы с ним виделись, как раз в этой комнате. Мои чемоданы были уже уложены для поездки в Италию, экипаж стоял у ворот, хотя мы опять поссорились по поводу отъезда. Отец не мог допустить, чтобы его сын ехал в старой карете, независимо от того, согласен он с моим решением или нет. — Эш поймал себя на том, что невольно улыбается воспоминаниям. Отец всегда гордился положением, которое их семья занимала в обществе, и призывал сыновей никогда не забывать своего высокого рождения. — Он вошел в комнату, и я подумал: «О нет, опять старая песня». Однако он лишь сказал: «Не позволяй себе стать меньше, чем ты есть». Тогда я увидел в его словах лишь иной способ высказать неодобрение тем, что я намеревался сделать.
— И что же? — Прислонившаяся к нему худенькая фигурка Дженивры, казалось, обволакивала теплом и спокойствием, Эш сильнее сжал ее в объятиях. Многие годы он ни с кем не обсуждал отношения с отцом, однако теперь чувствовал, что поступает правильно, разговаривая с ней. Хотелось рассказать ей обо всем.
— Я хотел стать пианистом, учиться в Вене, поехать в Италию и изучать искусство изготовления роялей. Намеревался сделать лучший музыкальный инструмент. — Эш покачал головой, припоминая многочисленные ссоры, которые случались у него по сему поводу с отцом. — Однако отец не считал это достойной карьерой для меня. Графский сын, наследник он или нет, не опустится до исполнительства на потребу публике и не запачкает руки столярной работой. Всю жизнь меня растили в убеждении, что я должен искать себе место вне стен Бедивера, поскольку это предназначалось Алексу. При этом всегда существовали определенные ограничения в выборе карьеры. Фортепьяно не входило в список дозволенного. К сожалению, я не видел себя в армии и уж, не дай бог, за церковной кафедрой.
Дженивра вместе с ним рассмеялась над последним предположением:
— Не знаю, не знаю, из тебя мог бы получиться по меньшей мере весьма популярный викарий. Каждое воскресенье все церковные скамьи были бы заняты женщинами. Ты бы оказал англиканской церкви большую услугу. И все равно решился уехать? — посерьезнела Дженивра, побуждая продолжить свою историю.
— Нас с приятелями было четверо, объединившихся, чтобы совершить традиционное джентльменское путешествие по Европе. Мы отправились в Вену и сняли
23
Шенлатернгассе — небольшая улочка в центре Вены.
Даже теперь, много лет спустя, Эш все еще чувствовал острую боль пропоровшего руку осколка, покончившего с его музыкальным будущим, помнил ощущение беспомощности, охватившее его на той узкой аллее, когда он оказался один перед пятью вооруженными бандитами. Дженивра нежно погладила его руку, перевернув ладонью вверх, прежде чем Эш успел ее остановить.
— Этот шрам? — Ее указательный палец проследил узкую белую линию, пересекавшую ладонь. — Я никогда не замечала его прежде. Он хорошо зажил, — пробормотала Дженивра.
— Спасибо одной женщине в Венеции. Мы немедленно покинули Вену, однако началось заражение, и всю поездку я провалялся в горячке. Мы успели добраться до Венеции, когда решили, что мне необходима профессиональная помощь. Она спасла меня.
Эш скривился. Эта часть истории вряд ли подходила для супружеских ушей. Дженивра не захотела бы слышать о сеньоре де Лука. Спустя какое-то время его друзья разъехались по городам Италии, он же провел с сеньорой довольно долгое время, пытаясь собрать воедино разбившиеся вдребезги осколки своих мечтаний.
Надо отдать должное ее великодушию, Дженивра не остановилась на упоминании доброй сеньоры.
— Рука все еще болит? Должно быть, да. Я заметила, что ты периодически сгибаешь и разгибаешь пальцы. Не задумывалась об этом, пока не узнала причину.
— Только если перетрудить. Хотя я осознал, что никогда не смогу делать рояли.
— А что ты хотел создать?
Эш рассмеялся:
— Вот уже много лет я не думал об этом. Собирался сделать рояль с восемью полными октавами [24] , предназначенный для прекрасного звучания в огромном концертном зале. — Он вздохнул. — Слишком много нагрузки на руку. Кроме того, я не мог больше репетировать и играть с прежней силой. Все было кончено. Так что спустя некоторое время я покинул своих друзей в Италии и вернулся в Англию.
24
Стандартный рояль имеет 7 полных октав (88 клавиш). Лишь в 1900 году старейшая австрийская фирма музыкальных инструментов «Бёзендорфер» создала инструмент с клавиатурой в 97 клавиш (8 полных октав) с дополнительными клавишами в нижнем регистре.
— Но не в Бедивер?
— Нет. — Начиналась самая тяжелая часть истории. Эш слишком стыдился своего провала и скандального отъезда, чтобы предстать перед отцом. — Гордость двадцатитрехлетнего мужчины может стать ужасным препятствием, с течением времени непреодолимым, Нива.
Время от времени он виделся с братом, когда тот наезжал в Лондон. Однако так больше и не встретился с отцом.
— Отец бы простил тебя.
— За отъезд? Возможно.
А за все остальное? За то, что покинул Бедивер? Покинул отца? За то, что добился меньшего, чем дано от природы и по праву рождения? У Эша не было уверенности в этом. В любом случае он не знал, заслуживает ли вообще прощение.