Добыча
Шрифт:
— Тогда в чем?
— Ответ где-то там. В деревне. Не в голове. — Я засовываю руки в карманы куртки. — Ты говорила как-то, что отец играл с тобой в секреты. Со мной он тоже играл. Постоянно. Он прятал главный приз, но оставлял намеки, которые помогали мне их найти.
Ее глаза загораются при воспоминании.
— Ответ прямо перед тобой. Прямо у тебя под носом.
Я киваю.
— Не могу отделаться от мысли, что где-то в этой деревне подсказка, которую он мне оставил. Прямо передо мной. Прямо у меня под носом. Я
Она осторожно берет меня за руку:
— Думаю, я знаю, где надо искать.
30
Мы быстро идем по залитым лунным светом улицам. Луна превратила глубокие лужи на земле в сверкающие озерца ртути. Силы вернулись к Сисси, и она легко шагает рядом со мной, ее ботинки шлепают по мокрой дороге. По обе стороны узкой дороги стоят дома, и мы не говорим ни слова, пока не сворачиваем с главной улицы на немощеную тропинку.
— Сюда, — говорит Сисси, когда мы проходим половину расстояния между деревней и фермой.
Я поплотнее запахиваюсь в куртку, стараясь победить холод, и следую за ней к стоящему на отшибе зданию примерно в ста метрах от нас, на краю леса. Здание угловатое, большое. И унылое. Никаких окон, только одна металлическая дверь нарушает гладь поверхности бетонных стен. Половину здания заливает лунный свет, вторая прячется в тени деревьев.
— Это лаборатория Ученого, — говорит она, когда мы подходим ближе. — Я бессчетное количество раз копалась внутри, пока ты болел. И знаю, что старейшины обыскали тут каждый дюйм, надеясь найти Источник. Но я хотела сама посмотреть, над чем работал Ученый.
Воздух внутри затхлый, влажный. Пахнет плесенью. Сисси щелкает выключателем, и загорается флюоресцентная лампа на потолке. Лаборатория состоит примерно из пяти больших столов, на каждом из которых множество пробирок, маленьких горелок, колб и мензурок. На скамейках и даже на земляном полу лежат открытые учебники и записные книжки, заполненные знакомым неразборчивым почерком. Почерком, который я бы узнал везде и всегда. Почерком моего отца.
— Видимо, он спал тут, — говорит Сисси, показывая на гамак, висящий в углу. — Настоящая лабораторная крыса. Он круглые сутки что-то изучал, исследовал, выяснял.
Я беру одну из тетрадей. Она исписана от первой до последней страницы, сверху донизу заполнена бессмысленными химическими уравнениями и формулами. Если в них и есть какой-то смысл, мне он недоступен. Для меня это все равно что безумные, бредовые записи человека, доведенного до крайнего предела.
— Я просмотрела все тетради, — говорит Сисси. — Они одинаковые. Заполнены этими уравнениями. Ты их понимаешь?
Я качаю головой и иду вдоль стены, внимательно рассматривая все вокруг. В высоком стеклянном шкафу стоят бесконечные ряды пробирок, наполненных прозрачной жидкостью.
— Что он здесь делал? Над чем он работал?
Голос Сисси, как далекое эхо, доносится с другого конца лаборатории.
— Думаю, он придумал эту светящуюся зеленую жидкость,
Она подходит ко мне, открывает шкаф и берет две пробирки. Содержимое одной из них она выливает на стол, а потом добавляет к ней жидкость из другой пробирки. Смесь тут же начинает светиться зеленым.
— Если я правильно поняла записи, — говорит она, — он работал над этой жидкостью несколько лет. Это какой-то альтернативный источник света, — она похлопывает тетрадью по бедру. — Я все пыталась понять, нет ли в этом какого-то потайного, скрытого смысла.
Я беру другую тетрадь. Там тоже одни уравнения, химические формулы, практически ни одного нормального предложения с подлежащим и сказуемым. Ни одного местоимения.
— И это все? Это все, чем он тут занимался? Работал над какой-то дурацкой светящейся жидкостью? — я хватаю еще тетрадь, пролистываю ее, бросаю на пол. — Должно быть что-то еще.
— Я просмотрела все тетради, Джин. Там нет ничего, кроме формул и уравнений, касающихся светящейся жидкости.
Я иду между столов, глядя по сторонам, ищу. Открываю несколько ящиков с грязными колбами, флаконами, засаленными пластиковыми очками, металлическими линейками, начинающими ржаветь.
— Намек, подсказка, знак, что-нибудь. Он где-то здесь.
— Может быть, — говорит Сисси, — я не особо надеялась, но думала, что если я что-то пропустила, ты это заметишь.
Я открываю стеклянные шкафы, отодвигаю колбы и склянки, ищу царапины на деревянных столах, отверстия в стенах, через которые может проникнуть солнечный луч. Но спустя час поисков я не нашел ничего, кроме гладких поверхностей и пустоты.
— Джин, мы все просмотрели, — Сисси закусывает нижнюю губу. — Здесь нет ничего.
Я начинаю сбрасывать стойки с пробирками со столов, мне все равно, разобьются они или нет, превратятся ли они в сотни острых осколков. Я переворачиваю табуреты, ногой отбрасывая их с дороги. Я стаскиваю пыльные куртки и шарфы с деревянных вешалок. Я ищу свое имя: написанное, вырезанное, вытравленное, на дереве, на пластике, на стекле. Я ищу букву Д, букву Ж, букву И, букву Н. Я ищу своего отца.
— Джин.
Я хватаю тетради, пролистываю их, но в них нет ничего, кроме бессмысленных уравнений и облаков пыли, которая, попадая мне в глаза, заставляет моргать. Веки царапают глазные яблоки, выступают слезы. Столько времени он потратил на то, чтобы написать все эти буквы. Столько букв написал в итоге. Но только не те, которые я ищу, и не в том порядке.
— Джин.
А потом я хватаю обложки его тетрадей, рву их надвое. Корешки трещат, как будто хрящи какого-то животного. Я бросаю остатки тетрадей в стеклянные шкафы. Потом я выключаю свет и осматриваюсь в темноте, надеясь увидеть светящиеся буквы, секретное послание, оставленное отцом. Но вокруг ничего, кроме непроглядной темноты. Я распахиваю дверь: мне нужен воздух. Я стискиваю веки плотнее, чем кулаки, которыми стучу по металлическому косяку. Меня всего трясет от гнева, который, правда, больше похож на горе и отчаяние.