Дочь генерала

Петров Александр

Он доживал последние минуты, как допивают бокал с горьким целебным настоем — до последней капли. Он чувствовал, как остывают ноги, холодеют руки. Все тепло его тела сосредоточилось в голове и сердце, соединив их в один орган. Там продолжалась тонкая пульсация. Там догорали последние тени прошлого. Вспоминались события, дела, встречи. Он командовал во сне, выслушивал упреки и похвалы. Снова переживал боль утрат и радость нечаянных обретений.

Чередой проходили длинными ночами люди. Боль иногда вспыхивала в сердце и сжигала обиду в прах. Одного за другим прощал он друзей и родичей, обидевших его; товарищей, предавших его, врагов, делавших сознательное

зло, просто неприятных людей, которые раздражали неизвестно чем.

С той высоты, на которую поднимало его прощение, он обозревал свою жизнь, которую считал до сих пор сумбурной и непутевой. Ему открывалось нечто потрясающее: ни одного случайного события, ни одной ненужной встречи — всё неукоснительно вело его к той последней минуте, когда он всех простил и наполнился покоем. Страх смерти совершенно растаял, и он ощутил сильную потребность переступить последнюю черту. Там его ожидало нечто светлое и радостное. То, к чему стремился он всю жизнь, — истинная красота, настоящая любовь, живая блаженная радость беспредельного взлета.

Много раз он пытался сделать этот последний шаг, но мощная невидимая рука останавливала. Он понимал, что должен сделать нечто еще. Только вот что? Наташа с Сергеем несколько раз просили его исповедаться попу. Он повторял то, что уже где-то и от кого-то слышал:

— Поздно мне меняться, дети.

— Отдайте грехи, примите прощение, — просил Сергей.

— Я уже все отдал, Сережа.

Наташа стояла рядом и тихо плакала. Она не знала, как помочь отцу. Она смотрела на мужа с надеждой: может быть, ему что-то удастся. «Мы будем молиться, чтобы Господь не взял твоего отца раньше, чем он будет готов. Каждый день, настойчиво будем молиться: ты и я». Утром и перед сном они становились рядом, поднимали глаза к Судии грозному, но милосердному и… делали, что могли.

Генерал стал заглядывать в ближайшую церковь, но ему все там не нравилось. Никакого казарменного порядка, дисциплины… Поп какой-то неопрятный, подсвечники сальные, иконы со следами чьих-то губ, старушки шебуршат и хихикают. Все не так…

И вот однажды заехал к нему старый друг. Генерал смотрел на него и не мог понять: что в нем не так? Оказался, «рукоположенный». В бою расстреляли его в упор. Спустя сутки очнулся он в госпитале и рассказал, что был… Там! И всё видел, и все помнил. После того случая его и рукоположили в священники. Нынешний отец Вадим не показался генералу неопрятным. Наоборот, в нем осталось самое лучшее, что дает человеку армия. И еще прибавилось нечто очень сильное. Вера? Опыт собственной смерти? Глубина души?

Поверил ему генерал. Особенно близок стал ему отец Вадим, когда рассказал о том, как водили его по раю. Все, что он описывал, было знакомо старику. То ли в мечтах, то ли во сне, то ли еще как-то — только знакомо и близко! И вот это: Вадим попросил его оставить в раю, а ему велели вернуться обратно на землю. Он тогда испытал потрясение.

Наверное, так же чувствует себя заключенный, который в день освобождения вышел из зоны, оглянулся, вдохнул весенний свежий воздух, потянулся всем телом, предчувствуя радость встречи с друзьями, родичами… И вдруг его возвращают в тюрьму и сообщают о продлении срока заключения. Блаженная долгожданная воля, свежий воздух, цветы и счастье — все откладывается… на потом. И обратно — в опостылевшую камеру с вонючими портянками, несчастными «терпилами», жестокими уркаганами и мутной баландой на обед.

Генерал спросил священника, что происходит с ним? Почему он, старик, не может никак

умереть? Что его держит здесь и не отпускает к отцам? Грехи, ответил отец Вадим. Исповедуйся — и помирай себе на здоровье. Видимо, Господь не хочет тебя в ад отправлять. Ждет твоего покаяния.

Генерал резанул ладонью: тогда давай, отец, Вадим, исповедуй!

В ту ночь Наташа во сне видела, как отец переодевался. Он стоял за парчовой занавеской, выбрасывал оттуда грязную рваную одежду и принимал из рук друга-священника светлые одеяния.

Она проснулась, оглянулась в темноте и вдруг жалостно заплакала.

Она поняла, что отец ушел из этой земной жизни.

По дремучему лесу

Сергей выпил на поминках тестя в загородном ресторане. Там престарелые полковники с генералами, за полчаса свернув поминальную часть вечера, с аппетитом поглощали борщ и окрошку, цыплят на вертеле и салат «оливье» под «Столичную» водку. Пели военные песни, шутили и рассказывали молодым занятные истории боевого прошлого. В сторону осиротевшей дочери в черном смотреть никто не смел.

Потом Сергей выпил на презентации своей книги в ресторане Доме литераторов, где в Дубовом зале бывшей масонской ложи среди геральдики, каминов, балюстрад литературные мужи вкушали телятину «Орлов», перепела «Голицын», суздальские пирожки, запивая водкой «Смирнофф» и квасом с хреном. И со страхом ожидали появления тени императора, обещанного старым завсегдатаем. Наташа сидела с женой издателя, молоденькой девочкой, и терпеливо выслушивала ее рассуждения об успехе, деньгах, славе… И поглядывала на мужа, сияющего, в ореоле этих блестящих субстанций.

А потом… потом Сергей пил просто по привычке. На его столе копились пачки отзывов, звонил издатель и требовал ответить хотя бы самым «нужным» читателям, от которых всё зависит. Сергей послушно кивал голосу в трубке, выпивал «для вдохновения» и внимательно прислушивался к внутренним ощущениям. В голове поднимался вихрь из необычных фраз. Он бросался к столу, пытаясь их записать, но вихрь уносило, а внутри оставался мутный туман. И тогда он снова пил, попадая в сладкий омут тоски.

Когда спирт поглощал волю и разум, он забивался в угол, съеживался и сидел там затравленным зверьком, пережигая в душе мрачную пустоту. В огромном мире, бесконечном, переполненном бурной жизнью, он остался один, и даже некому было поиздеваться над ним, ударить или плюнуть в лицо… Это все же хоть какие-то проявления жизни. Он сидел на дне черной бездонной пропасти без стен и неба над головой, тупо молчал, закрыв глаза. Луч света не достигал сюда, рассеиваясь где-то высоко наверху. Холодная влажная кожа стягивала лицо, руки, спину, как погребальная пелена. Он упивался собственным ничтожеством и шептал под нос: «Вот и все, что тебе осталось, брат Серега, — покаяние с рассвета до заката. Вот твоя диета: грусть на завтрак, слезы на обед и рыдания на ужин».

Как-то в детстве Наташа посмотрела по телевизору фильм. Там, в прекрасном весеннем городе с цветущими каштанами, уютными кафе под яркими тентами за довольно обычной девушкой ухаживал мужественный брюнет с хорошими манерами, элегантный, добрый и богатый. Фильм кончился, началась программа «Время» — она смотрела на экран и видела продолжение киноромана. Ночью она почти не спала, а если и забывалась прозрачным мечтательным сном, снова и снова проживала тот фильм, в котором уже она сама, взрослая, принимала ухаживания парижского красавца.