Дочь хранителя тайны

Эдвардс Ким

Дэвид резко свернул и побежал в сторону от парка, к своему старому району. Розмари права: Нора должна знать. Сегодня он ей расскажет. Войдет в их дом, где по-прежнему живет Нора, подождет ее возвращения и расскажет. И будь что будет.

«Откуда тебе знать, что будет? – сказала Розмари. – Такова жизнь, Дэвид. Ты мог бы вообразить много лет назад, что будешь жить в нашем дрянном дуплексе? – И рассмеялась: – А меня ты вообще и в страшном сне не мог представить!»

Розмари права: его нынешняя жизнь совсем не та, на какую он рассчитывал. Он приехал в этот город чужаком, а сейчас на каждом шагу встречалось что-нибудь, вызывавшее отклик в памяти. Он помнил, как сажали эти деревья, на его глазах они росли. То и дело попадались знакомые

дома, где он бывал в гостях, куда приезжал на срочные вызовы и стоял поздно вечером в коридорах и холлах, выписывал рецепты, звонил в скорую помощь. Причудливые наслоения дней и образов, важных только для него одного. Нора или Пол, проходя тут, видят что-то совсем другое, но для них столь же существенное.

Дэвид свернул на свою старую улицу. Он не был здесь уже много месяцев и удивился, что опоры крыльца его дома снесены, а крышу поддерживают строительные леса. Однако рабочих что-то не видно. Подъездная дорожка пуста: Норы нет дома. Дэвид походил по газону, успокаивая дыхание, затем прошел к плитке возле рододендрона, под которой по-прежнему прятали ключ. В доме он первым делом выпил воды и распахнул окно – уж очень душно. Ветер подхватил тонкие белые занавески – новые, как и плитка на полу, и холодильник. Дэвид выпил еще один стакан воды и устроил экскурсию по дому. Ему было любопытно, что еще изменилось. Разные мелочи, но повсюду: в гостиной новое зеркало, в столовой новая обивка, перестановка.

Зато в спальнях все осталось по-прежнему. Комната Пола, выкрашенная в жуткий темно-синий цвет и напоминающая пещеру, казалась усыпальницей его подросткового гнева. На стенах скотчем приклеены плакаты с неизвестными Дэвиду музыкантами, на пробковой доске – корешки концертных билетов. Пол не изменил своей мечте, отучился в Джуллиарде, но, хотя Дэвид дал свое благословение и оплачивал половину счетов, сын все еще не мог простить ему неверия в свой талант. Вместе с открытками из разных городов, где проходили его гастроли, он непременно присылал программки и рецензии, словно говоря: видишь, я добился успеха. Он как будто и сам с трудом в это верил. Иногда Дэвид проезжал сотни миль – до Цинциннати, Питтсбурга, Атланты, Мемфиса, – чтобы пробраться в темный концертный зал и послушать игру Пола. Голова сына, склоненная над гитарой, пальцы, проворно перебиравшие струны, таинственный и прекрасный язык музыки до слез трогали Дэвида. Временами он готов был броситься на сцену и заключить Пола в объятия, но всякий раз удерживался от порыва, а иногда вообще незаметно выскальзывал из зала.

В их общей спальне царил безупречный, нежилой порядок. Нора перебралась в гостевую комнату, здесь покрывало на кровати было примято. Дэвид хотел поправить его, но в последнюю секунду отдернул руку, словно посчитав это слишком откровенным вторжением в чужую жизнь.

Он ничего не понимал: уже почти вечер, Нора должна быть дома. Если она вскоре не вернется, он уйдет.

– Внизу, на столике у телефона, лежал желтый блокнот с загадочными записями: «Позвонить Яну до 8:00 перенос времени; Тим не уверен; доставка до 10:00. Не забыть – Данфри и билеты». Он аккуратно оторвал верхнюю страницу, положил ее в центр стола, затем прошел с блокнотом на кухню, сел и начал писать.

Наша дочь не умерла. Каролина Джил взяла ее себе и воспитала в другом городе.

Зачеркнул.

Я отдал нашу дочь.

Нет, не может он этого сделать. Трудно даже вообразить, какова будет его жизнь без груза тайны. Он привык думать о ней как о своей епитимье. Сам понимал, что это разрушительно, но так сложилось. Другие курят, пьют, прыгают с парашютом, ездят не пристегиваясь. А он хранит тайну.

В глубине дома капала вода. Кран в нижней ванной годами сводил его с ума, Дэвид все собирался его исправить, да руки не доходили.

Он порвал страничку из блокнота на мелкие кусочки и положил их в карман, чтобы потом выкинуть. Затем отправился в гараж, порылся в своих – бывших своих – инструментах, нашел гаечный ключ и комплект прокладок. Наверняка купил как-то в субботу ровно с этой целью.

Починка кранов заняла больше часа. Дэвид развинтил их, промыл от осадка фильтры, заменил прокладки, закрутил крепления. Медь потускнела. Дэвид отполировал ее старой зубной щеткой, обнаруженной в кофейной банке под раковиной. Когда он закончил, было шесть часов, не поздно для летнего вечера. Солнце еще светило в окна, но уже под косым углом. Дэвид постоял в ванной, наслаждаясь тишиной и ярким блеском меди. В кухне зазвонил телефон, незнакомый голос настойчиво заговорил о билетах в Монреаль, но перебил сам себя, воскликнув: «Черт, забыл! Ты ж в Европе с Фредериком». Тут и Дэвид вспомнил: Нора предупреждала – но он позабыл, точнее, выкинул из памяти, – что уезжает в отпуск в Париж.

И что познакомилась с каким-то франкоговорящим канадцем из Квебека, который работает в IBM, в этих похожих на коробки зданиях. Когда она упомянула о нем, ее голос изменился, стал мягче, такого Дэвид не слышал за всю их совместную жизнь. Он представил себе Нору: вот она, плечом прижимая к уху телефонную трубку, заносит информацию в компьютер, затем отрывает глаза от монитора и понимает, что время ужина несколько часов как прошло. А вот шагает по залам аэропорта, ведет группу к автобусу, в ресторан, в гостиницу, к каким-нибудь приключениям, которые сама же мастерски организовала.

Что ж, по крайней мере, она порадуется кранам. Он и сам рад – отличная работа.

Я починил краны в ванной. С днем рождения!

Дэвид вышел, запер за собой дверь, вернул ключ на место и побежал.

II

С открытой книгой на коленях Нора сидела на каменной скамье в саду возле Лувра и разглядывала листву тополя, серебристо трепетавшую на фоне голубого неба. В траве под ее ногами вразвалку ходили голуби, клевали, расправляли переливчатые крылья.

– Он опаздывает, – пожаловалась Нора сестре – та сидела рядом, скрестив вытянутые ноги, и листала журнал.

В свои сорок четыре года высокая, гибкая Бри была очень красива; бирюзовые серьги эффектно оттеняли оливковую кожу и светлые волосы. Во время облучения она очень коротко их остригла, заявив, что больше ни секунды своей жизни не потратит на столь глупую вещь, как мода. Она оказалась счастливицей и знала об этом: опухоль захватили на ранней стадии, и вот уже пять лет рака у Бри не находили. Однако страшный опыт болезни изменил ее полностью, в мелочах и главном. Она еще больше смеялась, меньше работала, по выходным добровольно участвовала в строительстве домов для неимущих и на одном из объектов в Кентукки познакомилась с добрым и жизнелюбивым, недавно овдовевшим священником по имени Бен. Чуть погодя они снова встретились во Флориде, потом еще раз, в Мексике, и там, без лишнего шума, поженились.

– Пол обязательно придет, – ответила Бри, отрываясь от чтения. – В конце концов, это его идея.

– Да, – сказала Нора. – Но он влюблен. Остается лишь надеяться, что он не забудет.

День был сухой и жаркий. Нора закрыла глаза и мысленно вернулась в конец апреля, когда Пол неожиданно заявился к ней на работу, прилетев домой всего на несколько часов между гастролями. Высокий и все еще очень худой, он сидел на краю стола в ее кабинете, перебрасывая из ладони в ладонь пресс-папье, и рассказывал о своих планах на лето. Ему предстояло турне по Европе и целых шесть недель в Испании с обучением у местных гитаристов. Нора с Фредериком собрались во Францию, и, как только выяснилось, что в Париж они попадают в один день, Пол схватил со стола ручку и нацарапал на стенном календаре: «21 июля, 17:00. ЛУВР. Встретимся в саду, ужин за мной».