Дочь хранителя тайны
Шрифт:
Парадная дверь оказалась не заперта, но в доме было пусто. «Эй?» – крикнул Пол, проходя по дому и оглядывая мебель, сдвинутую на середину комнат и закрытую брезентом, голые стены, подготовленные к покраске. Он давно здесь не жил, но сейчас, неожиданно для себя, остановился в гостиной, лишенной всего того, что являлось ее сутью. Сколько раз мать все здесь меняла? А в конечном итоге это всего лишь комната. «Мам!» – позвал он. И вновь тишина.
Он поднялся наверх, постоял в дверях своей комнаты. Там тоже громоздились многочисленные коробки со старыми вещами, которые ему предстояло разобрать. Мать ничего не выкинула,
Она подняла глаза. По лицу бежали пепельные потеки.
– Все нормально, я перестала их жечь, – ровным голосом сказала она. – Я пришла в бешенство, Пол, из-за твоего отца – но потом меня как ударило: ведь это же и твое наследство. Я сожгла только одну коробку. С девочками. Вряд ли они очень ценные.
– О чем ты? – Он сел рядом.
Она протянула Полу его фотографию, которой он никогда не видел. Лет четырнадцати, он сидел на качелях, склонившись над гитарой и ничего не замечая, кроме своей музыки. Пола поразило, что отцу удалось запечатлеть его в состоянии полного раскрепощения, в один из тех моментов, когда он чувствовал себя по-настоящему живым.
– Классный снимок. Но это ничего не объясняет. За что ты разозлилась на отца?
Мать на секунду прижала руки к лицу, вздохнула.
– Помнишь историю о том, как ты родился? Про вьюгу? И как мы едва успели добраться до клиники?
– Конечно. – Он ждал продолжения, инстинктивно догадываясь, что это как-то связано с его умершей сестрой.
– Помнишь медсестру, Каролину Джил? Мы тебе о ней рассказывали.
– О медсестре рассказывали, только не называли имени. Ты говорила, у нее голубые глаза.
– Верно. Ярко-голубые. Каролина Джил вчера приезжала сюда, Пол. Я не видела ее с той самой ночи. Она рассказала нечто совершенно немыслимое.
Мать взяла его за руку и заговорила.
Его сестра вовсе не умерла. Она родилась с синдромом Дауна, и отец попросил Каролину отвезти ее в интернат в Луисвилле.
– Чтобы избавить нас от лишних страданий… – Голос матери сорвался. – По словам Каролины. Но это заведение привело ее в такой ужас, что Каролина не смогла оставить там ребенка и взяла твою сестру к себе, Пол. Взяла Фебу. Твоя сестра жива и здорова и выросла в Питтсбурге.
– Моя сестра? – повторил Пол. – В Питтсбурге? Я там был на прошлой неделе.
Идиотское заявление, но он совершенно растерялся. У него есть сестра… Ничего себе новость. У нее синдром Дауна, поэтому отец отослал ее в интернат. Как ни странно, в следующий момент Пола охватил не гнев, но стародавний страх, родившийся под грузом ответственности, которую отец возлагал на него как на единственного ребенка. Выросший, кроме того, из внутренней потребности Пола непременно идти своим путем, даже если отец будет
– Каролина уехала в Питтсбург и начала новую жизнь, – продолжала мать. – Она воспитала твою сестру. Думаю, ей было трудно. Не могло не быть, особенно в те дни. Я понимаю, что должна благодарить ее за все, что она сделала для Фебы, но одновременно я просто вне себя.
Пол на мгновение закрыл глаза, стараясь осознать услышанное. Мир вдруг стал чужим, незнакомым. Всю жизнь он пытался представить, какой была бы его сестра, но сейчас перед глазами не возникало вообще никакого образа.
– Как он мог хранить такое в тайне? – вырвалось у Пола.
– Я со вчерашнего дня задаю себе этот вопрос. Как он мог? Как посмел умереть и бросить нас, не открыв своего секрета?
Они затихли. Пол вспоминал, как они с отцом проявляли фотографии на следующий день после разгрома лаборатории. Оба были полны раскаяния, и самый воздух между ними искрился от того, о чем они говорили и о чем предпочитали умалчивать. Слово «камера», сказал отец, происходит от французского «chambre», комната. «Камерный» – значит интимный, предназначенный для узкого круга. Вот во что верил его отец: что каждый человек – отдельная вселенная. Темное, ветвистое дерево в сердце, горстка костей: вселенная его отца. Сейчас Полу как никогда было горько от этого.
– Удивляюсь, почему он не отдал меня, – буркнул он, вспоминая, с каким упорством опро вергал отцовское виденье мира. Он стал играть на гитаре; музыка, поднимаясь из глубин его существа, выплескивалась к людям, и те оборачивались, отставляли напитки и слушали, и множество незнакомцев в зале вдруг становились одним целым. – Небось руки так и чесались.
– Пол! – Мать нахмурилась. – Уж если на то пошло, из-за потерянной дочери он хотел для тебя большего. Ожидал большего. Требовал совершенства от самого себя. Вот то немногое, что мне стало ясно. Теперь, когда я знаю о Фебе, для меня разрешилось множество загадок, то, чего я не понимала в твоем отце. Оказывается, стена, которую я всегда чувствовала, и впрямь существовала.
Мать встала, зашла в дом и вернулась с двумя поляроидными снимками.
– Вот, – сказала она. – Твоя сестра. Феба.
Взяв в руки снимки, Пол рассматривал их, переводя взгляд с одного на другой. Девочка улыбается, позируя перед камерой, – и настоящая, живая сценка, где она собирается забросить мяч в корзину. Он никак не мог взять в толк, что эта незнакомая, чуть раскосая девочка с крепкими ногами – его сестра-близнец.
– У вас одинаковые волосы, – тихо произнесла мать, снова садясь рядом с ним. – И она любит петь. Разве не удивительно? – Мать засмеялась. – А еще – ни за что не угадаешь – она обожает баскетбол.
В ответном смехе Пола звучала горечь.
– Похоже, отец промахнулся – оставил не того ребенка.
Мать взяла снимки в грязные от пепла руки.
– Не надо так, Пол. У Фебы синдром Дауна. Я не слишком в этом разбираюсь, но Каролина мне кое-что рассказала, хотя я, если честно, не все поняла. По-моему, это означает некоторую умственную отсталость.
Пол, который водил большим пальцем по краю бетонной ступеньки, резко отдернул руку и уставился на кровь, сочащуюся из царапины.