Дочь императора

де Бре Альфред

– Полночь, – тихо сказала женщина. – Теперь они стоят перед алтарем… Каждый удар этих проклятых часов отзывается у меня в сердце ударом молота. Вот и двенадцать! В этот самый час мой отец и злополучный Марианни… Но прочь эти воспоминания! Пожалуй, кровавые тени их выйдут предо мной.

В эту минуту послышались шаги: кто-то приближался медленной, но твердой поступью.

«Кто это? – подумала женщина, – наш или чужой?»

Среди туч блеснула молния. Беглый свет ее показал незнакомцу памятник баронессы Риттмарк, который легко можно было узнать по

окружавшей его группе деревьев. Незнакомец направился к нему.

«Кто бы это мог быть?» – спрашивала себя Черная Колдунья, так как это была она. Зная обет императора, она ожидала, что граф и графиня Гельфенштейн пришли поклониться могиле баронессы.

Сара тихо подошла к незнакомцу, но несмотря на всю ее осторожность, он услыхал шорох ее шагов и пошел ей навстречу; они так близко подошли в темноте друг к другу, что столкнулись.

– Флориан Гейерсберг! – прошептала Зильда. – Мне следовало бы догадаться.

«Сара! – подумал рыцарь. – Она поджидает здесь Маргариту и графа!.. Какое новое злодеяние у нее на уме?»

– Привет барону Гейерсбергу, – сказала Сара медовым голосом. – Вы верно пришли взглянуть на свадебный пир благородной четы. Вам по праву принадлежит самое почетное место, как ревностному защитнику графа Гельфенштейна, как человеку, который в Волчьем Болоте пожертвовал безопасностью своих братьев для спасения своего счастливого соперника.

– Перестаньте насмехаться, Сара, – спокойно сказал Флориан. – Имейте уважение хоть к окружающим нас могилам.

– Хорошо. Но можно ли, по крайней мере, спросить вас, зачем вы пришли сюда? Вы молчите… Или вам стыдно признаться, что вам хотелось взглянуть в последний раз на прекрасную Маргариту Эдельсгейм, прежде чем она сделается графиней Гельфенштейн?

– Это правда, Сара. Я ежедневно рискую умереть, и мне кажется, что я умру спокойнее, убедившись, что подруга моего детства счастлива и соединена с человеком, которого указало ей сердце… А вы, Сара?

– Я? Ну и я тоже пришла порадоваться на счастье супругов и поздравить их.

– Не знаю, что у вас на уме, Сара, но горечь ваших слов и зловещий взгляд заставляют меня опасаться злого умысла… Зачем отравлять себе жизнь ненавистью и жаждой мщения, когда вы можете направить к такой благородной цели ваши редкие качества?

– Цель… Да у меня была когда-то цель, – мрачно сказала Сара, – но теперь для меня все кончено.

– Напрасно вы так отчаиваетесь в самой себе. Раскаяние восстановляет женщину и обращает ее на истинный путь, по которому она может идти, опираясь на свои убеждения и устремив взор в будущее.

– Все мое убеждение, все мое будущее заключалось в любви графа Гельфенштейна; потеряв ее, я потеряла все. Вы думаете, что женское сердце подобно вашему, что разбитая любовь легко заглушается в нем разными мелкими страстями, из-за которых, вы, мужчины бьетесь? Нет, нет! Притом несчастье, унижение и презрение накопили в моей душе столько желчи и ненависти, что в них заглохло всякое доброе чувство.

– Но поверьте мне, Сара, что есть наслаждение выше мести:

это наслаждение – прощение. Не говорю вам – забудьте; я слишком хорошо знаю, что сердцу приказывать нельзя… но простите! Вспомните, сколько вокруг вас людей, гораздо несчастнее вас и сосредоточьте ваши мысли на той благородной цели, которую мы преследуем, чтобы вырвать этих несчастных из нищеты и произвола тиранов. Вспомните…

– Простить! – горько прервала его Сара. – Знаете ли, о чем я сожалею в эту минуту, когда наконец могу отомстить! Я сожалею, что это мщение будет слишком слабо, чтобы вполне удовлетворить мою беспредельную ненависть…

– Сара!

– Да, я желала бы изобрести новые муки; я желала бы соединить в одно все страдания, все оскорбления, которые вынесла, чтобы заставить графа и его жену пережить в один день все, что я испытывала с самого детства. Я желала бы растоптать их растерзанные груди и насладиться зрелищем предсмертных мук в каждом биении их сердца.

В это время передвижение огней в церкви показало, что обряд венчания кончен.

– Они идут сюда, – сказал Флориан. – Уйдите, Сара, умоляю вас. Ваше присутствие в этих местах может возбудить какое-нибудь столкновение, которое оскорбит святость кладбища и навлечет, пожалуй, на вас гибель.

– Я остаюсь.

– Но ведь они не одни. Если дворяне их свиты узнают, что вы Черная Колдунья, шайка которой совершила столько злодейств, то вас изрубят в куски.

– Не бойтесь за меня, Флориан, – сказала она с горечью, отталкивая его руку. – Граф и графиня Гельфенштейн в моей власти… Горе им, горе всякому, кто покусится спасти их от моей мести!

Она отошла на несколько шагов и сказала, возвысив голос:

– Час пробил!

В ту же минуту из соседних могил выскочило несколько крестьян и бросились на Флориана. Неожиданность этого нападения не дала ему времени даже подумать об обороне. В одну минуту он был сбит с ног и обезоружен.

– Закройте ему голову и заткните рот, чтобы не слышно было его криков, – сказала Сара крестьянам. – Вот так… Свяжите его покрепче и отнесите в развалины монастыря. А сами скорее, опять по местам.

Четверо крестьян унесли Флориана; остальные снова прилегли за окрестными могилами в густой, высокой траве. Зильда спряталась в чаще деревьев.

Вскоре на кладбище вошли четверо слуг с зажженными факелами. Впереди них шел старый церковный сторож, который должен был указать новобрачным могилу баронессы Риттмарк. Подойдя к памятнику, он указал на него супругам.

– Отойдите и подождите нас, – сказал граф старику и слугам с факелами.

Маргарита подошла, опираясь на руку мужа, к гробнице матери, и оба опустились на колени перед могилой.

– Перед этим прахом повторяю тебе клятву любить тебя всю жизнь, – с увлечением сказал граф своей молодой жене. – Пусть все эти мертвецы восстанут против меня, если я когда-нибудь изменю тебе!

– А скажи-ка, благородный граф, сколько таких клятв ты нарушил? – сказала Сара, внезапно выходя из-за деревьев.