Дочь Империи
Шрифт:
– А я некогда был сотником в доме Котаи, госпожа.
Мара расправила рукава и уселась. Поразмыслив, она спросила:
– А остальные?
От толпы отделился рослый детина. В его облике, как и у прочих разбойников, были видны следы разрушительного воздействия голода, но при этом он производил впечатление все еще сильного и здорового человека. Поклонившись, он сказал:
– Госпожа, я был земледельцем в поместье Котаи к западу от Миграна. Когда мой хозяин умер, я сбежал и последовал вот за ним.
– С глубоким почтением он указал на Люджана.
– Он хорошо заботился о своих людях в течение нескольких лет,
Мара повела рукой в сторону дальних рядов разбойников:
– А эти? Преступники?
Люджан ответил за всех:
– Люди без хозяев, госпожа. Некоторые были свободными землепашцами, но лишились своих наделов за неуплату податей. Другие совершили поступки, запрещенные законом. Многие - это серые воины. Но убийцам, ворам, людям ненадежным не приходится ждать радушного приема в моем лагере.
– Он махнул рукой в сторону леса.
– О, вокруг хватает убийц, не сомневайся. В последние месяцы твои патрули стали нести службу кое-как, а в лесной чаще можно найти безопасную гавань. Но в моем отряде собрались только честные разбойники...
– Он невесело рассмеялся.
– Если, конечно, такие бывают.
– Помрачнев, Люджан пытливо вгляделся в Мару.
– Ну а теперь не соизволит ли госпожа сказать нам, почему ее заботит судьба таких бедолаг, как мы?
Одарив его улыбкой, Мара подала Кейоку условный сигнал, и состояние боевой готовности отрядов Акомы было отменено. Лучники на гребне опустили луки и поднялись во весь рост из укрытия. И тогда стало очевидно: то были вообще не воины, а просто мальчики и старые работники с полей, на которых для вида нацепили какие-то отдельные части доспехов или выкрашенные в зеленый цвет рубахи. То, что казалось целой армией, сейчас обнаружило свою истинную суть: Мару защищала горсточка солдат, числом уступавшая разбойникам по меньшей мере наполовину, и несколько десятков батраков и мальчишек из Акомы.
Разбойники едва не взвыли от досады. Люджан в невольном восхищении только изумленно покачал головой:
– Госпожа, что же ты сотворила?
– Возможность, Люджан... для всех нас.
День подходил к концу; длинные тени ложились на траву у родника, где паслись нидры, отгоняя хвостами насекомых. Пристроившись на фургоне, Мара оглядывала шайку оборванцев, сидевших на земле у кромки леса и жадно поглощавших мясо, фрукты и тайзовые лепешки, которые раздавали им повара. Хотя трапеза была много лучше той, которой им приходилось довольствоваться в течение долгих месяцев, властительница Акомы замечала, как ими овладевает уныние. Попасть в плен, потерпев поражение в бою, для них означало только одно: их ожидала судьба рабов - таков непреложный закон жизни. Да, она поручилась честью Акомы не посягать на их свободу, она их великодушно накормила, но все это не внушало им доверия. Эта странная молодая властительница все еще ничего не сказала о том, что она задумала, и они не предвидели для себя ничего хорошего.
Мара изучала этих людей и чем дальше, тем больше замечала в них сходство с солдатами, мастеровыми и рабами из своего поместья. Но одно отличие оставалось неизменным: будь эти люди разодеты в самые аристократические наряды, она все равно распознала бы в них изгоев. Когда последние крошки были доедены, Мара уже знала, что настало время объявить им ее предложение.
Палевайо и Кейок стояли
– Послушайте меня, разбойники. Я Мара, властительница Акомы. Вы украли мое добро, и потому вы у меня в долгу. Чтобы уладить это дело по законам чести, я прошу вас со вниманием отнестись к моим словам.
Сидевший в первых рядах Люджан отставил чашу с вином и ответил:
– Властительница Акомы чрезвычайно великодушна, если считает для себя возможным позаботиться о чести разбойников. Все мои товарищи польщены и благодарны.
Мара взглянула ему в лицо, пытаясь уловить в нем хоть какой-нибудь намек на насмешку, однако обнаружила совсем иное: интерес, любопытство и добродушную иронию. Она чувствовала, что ей нравится этот человек.
– Есть много причин считать вас разбойниками, так мне говорили. По всеобщему мнению, вы все отмечены злой судьбой.
Один из сидящих перед ней что-то выкрикнул в знак согласия; другие переменили позу, подавшись вперед. Удовлетворенная тем, что завладела их вниманием, Мара продолжала:
– Для некоторых из вас злая судьба наступила тогда, когда вы остались в живых после смерти хозяев, которым служили.
Человек с кожаными ремешками на запястьях воскликнул:
– И мы таким образом оказались лишенными чести!
Другой поддержал его:
– И у нас нет чести!
Мара подняла руку, призывая их к молчанию:
– Честь состоит в выполнении своего долга. Если человека посылают охранять дальние угодья, а его хозяин погибает у себя дома, так что у солдата просто нет никакой возможности его защитить - разве у этого солдата нет чести? Если воин тяжело ранен и лежит без сознания, когда смерть приходит за его господином - разве он виноват в том, что он остался жив, а его хозяин - нет?
– Мара опустила руку, и ее голос зазвучал повелительно.
– Все, кто были слугами, землепашцами, работниками, - поднимите руки!
Около десятка повиновались без колебаний.
Другие неуверенно зашевелились, переводя взгляды то на властительницу, то на своих товарищей, желая посмотреть, что она предложит.
– Мне нужны работники, - улыбнулась Мара.
– Я позволю вам послужить мне под началом моего хадонры.
От чинного порядка и следа не осталось. Все повскакали с мест и заговорили разом. Одни что-то бормотали себе под нос, другие орали во весь голос. Такое предложение - это было что-то неслыханное в Империи. Кейок потрясал в воздухе мечом, пытаясь восстановить спокойствие, но тут осмелевший крестьянин бросился к ногам Мары:
– Когда властитель Минванаби сразил моего господина, я убежал. Но закон гласит, что я становлюсь рабом победителя!
Голос молодой госпожи явственно прозвучал над общим гвалтом:
– Закон не гласит ничего подобного!
В наступившей тишине все глаза обратились к Маре. Усталая, сердитая, но кажущаяся в своих богатых одеяниях такой красивой на взгляд этих бродяг, переживших месяцы, а то и годы безнадежности в лесной глуши, она твердо заявила:
– Традиция гласит, что работники - это военная добыча. Победитель решает, кто представляет собой ценность как свободный человек, а кого надлежит обратить в рабство. Минванаби - мои враги, и если вы - это военная добыча, то мне и надлежит решать, каким будет ваше положение. Вы свободны.