Дочь Империи

Вурц Дженни

Мара принесла то, что требовалось, и помогла натянуть шелковые рукава на потные мясистые руки. Потом долго сидела в ожидании, наблюдая, как слуги наполняют водой ванну для властителя. Она обтирала губкой его спину, пока вода в ванне не остыла, и только тогда он позволил одеться ей самой. Хлеб и фрукты были

доставлены, но прислуживать ему за столом разрешалось только ей. Он запихивал в рот куски йомаха, и сок стекал у него по подбородку, а она смотрела на него и понять не могла, как это могло случиться, что у столь изысканного и многомудрого властителя Анасати вырос столь неотесанный сын. Но, вглядевшись повнимательнее в глаза этого грубияна, она вдруг с леденящей ясностью поняла, что и он, в свою очередь, наблюдает за ней не менее

пристально... то был взгляд хищника, выслеживающего добычу. Мара ужаснулась: а ведь его упорно повторяемое заявление, что он не глупец и не болван, возможно, не было простым бахвальством. Душа у нее ушла в пятки. Будь Бантокапи всего лишь коварен, как властитель Минванаби, она нашла бы способ управиться с ним. Но если он к тому же и умен... Было от чего похолодеть.

– Ты очень умная, - высказался наконец Бантокапи, пальцем погладив ее запястье.

– Мои достоинства бледнеют рядом с достоинствами моего повелителя, - шепнула Мара и поцеловала костяшки его пальцев, чтобы переменить направление мыслей супруга.

– Ты ничего не ешь, - заметил он.
– Все только думаешь о чем-то. Мне это не нравится в женщине.

Мара отрезала ломтик тайзового хлебца и подержала его в ладонях:

– Если мой господин разрешит?..

Когда она отщипнула кусочек, Бантокапи усмехнулся.

Хлеб казался безвкусным, но Мара усердно прожевала его и проглотила. Сыну властителя Анасати быстро прискучило созерцание ее мученической покорности, и он послал за музыкантами.

Мара закрыла глаза. Ей нужна была Накойя! Но, будучи всего лишь женой правящего господина, она ничего не могла поделать; ей оставалось только ждать. А он тем временем заказывал музыкантам свои излюбленные баллады или пускался в препирательства с певцом

по поводу каких-то нюансов в исполнении четвертого куплета. День стоял жаркий, и при задернутых занавесках воздух в брачной хижине становился все более удушливым и тяжелым. Мара выдержала и это и подала супругу вина, когда его утомила музыка. Она причесала его и зашнуровала ему сандалии. Потом, по его требованию, танцевала перед ним, пока волосы на прилипли к влажным вискам, все это время ощущая, как горит ее лицо от синяков, оставшихся после ночных забав Бантокапи. Ей уже начало казаться, что супруг намерен весь день развлекаться в брачной хижине, но тут наконец он поднялся на ноги и громовым голосом приказал слугам, чтобы ему приготовили носилки. Время, оставшееся до вечера, он проведет в казармах, заявил он, чтобы проверить численность и выучку воинов Акомы.

Мара молилась только об одном - чтобы Лашима послала Кейоку терпение. Измученная духотой и напряжением, она вслед за мужем вышла из хижины на яркий солнечный свет. Она была так подавлена всем случившимся, что совсем забыла о поставленном у хижины почетном карауле и не позаботилась о том, чтобы как-то прикрыть кровоподтек на щеке. Только годы жесточайшей тренировки позволили Кейоку и Папевайо сохранить внешнюю невозмутимость, когда Мара появилась перед ними с этой отметиной позора. Но рука Кейока, сжимавшая древко копья, напряглась так, что побелели костяшки пальцев, а пальцы ног Папевайо, судорожно согнувшись, вдавились в подошвы сандалий. Любой мужчина, который посмел бы учинить такое с их Маройанни, любой - кроме ее законного властителя - не успел бы и шагу шагнуть и упал мертвым. Мара вступила в столь чистый и ясный день, каким только и могли сотворить его боги; но, пройдя мимо своих - бывших своих - сподвижников, она ощутила их ярость, как черную тень у себя за спиной.

Она не успела еще дойти до главного особняка, а брачная хижина уже была охвачена пламенем. По традиции этот временный приют следовало предать огню в ознаменование священного преображения женщины в жену и мужчины в мужа. Перебросив через порог в хижину ритуальный факел, Кейок молча повернулся и направился к казармам, дабы дождаться там приказаний властителя. Папевайо наблюдал, как огонь пожирает бумагу и деревянные рейки

перегородок, испачканные подушки и скомканные покрывала. Хотя лицо у него оставалось каменно-неподвижным, в душе бушевал ураган. Многое горело у него на глазах за прожитые годы, но никогда еще это зрелище не приносило ему такого счастья: беснующееся пламя позволяло хотя бы на время отогнать видение - лицо Мары с расплывшимся кровоподтеком на щеке.

Накойи в кабинете не было. Со стесненной душой Мара внезапно вспомнила, что и здесь тоже ее брак изменил весь привычный уклад жизни. Кабинет принадлежал теперь новому хозяину - Бантокапи, властителю Акомы. Отныне в этом доме все станет иным. Джайкен, как и прежде, будет расчерчивать свои таблички во флигеле, отведенном для писцов, но она больше не сможет принимать его для обсуждения хозяйственных дел. Только теперь почувствовав, как безмерно она устала, Мара укрылась в тени дерева уло в своем заветном садике. Садиться она не стала, а лишь прислонилась к гладкому стволу дерева, приказав мальчику-посыльному сбегать за Накойей.

Ожидание показалось ей бесконечным, и журчание воды в фонтане не приносило душевного умиротворения. Когда наконец появилась запыхавшаяся Накойя, ее питомица могла лишь поднять на нее тоскливый взгляд. Вид у Мары был самый жалкий.

– Госпожа?..

Няня нерешительно шагнула вперед. Но когда она увидела кровоподтек на щеке Мары, у нее перехватило дыхание. Не говоря ни слова, старая женщина подняла руки, и в следующее мгновение вчерашняя властительница Акомы была уже лишь испуганной девочкой, плачущей у нее в объятиях.

Рыдания сотрясали худенькое тело Мары, а Накойя ласково гладила ее по плечам.

– Мараанни, дочь моего сердца, - тихо приговаривала первая советница, - я вижу, он не поберег тебя, этот властитель, которого ты взяла в мужья.

Наступило молчание, и тишину сада нарушал лишь печальный плеск фонтана. Но потом - раньше, чем ожидала Накойя, - Мара выпрямилась. На удивление твердым голосом она сказала:

– Да, властитель теперь он - этот человек, которого я взяла в мужья. Но имя Акомы переживет его.
– Она вздохнула, потрогала распухшую щеку и с мольбой взглянула на старую наперсницу.
– Но, мать моего сердца, пока я не буду уверена, что зачала ребенка, мне необходимо набраться сил, чтобы жить такой жизнью... хотя даже отец и брат заплакали бы, узнай они об этом.

Накойя похлопала рукой по подушкам под деревом, предлагая Маре сесть, и постаралась устроить молодую хозяйку поудобнее. Тем временем служанка принесла таз с прохладной водой и мягкие салфетки. И пока Мара лежала на подушках, Накойя обмыла ей лицо, а потом аккуратно расчесала блестящие спутанные волосы, как в те времена, когда Мара была еще совсем маленькой девочкой. Не прерывая работы, она говорила - говорила совсем тихо, на ушко своей госпоже:

– Мараанни, прошлая ночь не принесла тебе радости, это-то я понимаю. Но и ты должна понять, что твой муж совсем еще молод, он такой же задира и буян, как бычок-трехлетка. И уж если вышло так, что именно с ним свела тебя судьба, - не суди обо всех мужчинах по этому одному.

Она помолчала. Не стоило напоминать, какую ошибку допустила некогда Мара, отмахнувшись от совета старой женщины. Вместо того, чтобы набраться полезных знаний и опыта от нанятого за деньги деликатного наставника из Круга Зыбкой Жизни, юная властительница заупрямилась и поставила на своем. Дорого пришлось ей заплатить за это упрямство.

Накойя легонько прижала салфетку, смоченную в холодной воде, к синякам своей питомицы.

Мара вздохнула и открыла покрасневшие глаза.

В ее взгляде читалась болезненная неуверенность, но не сожаление. Накойя отодвинула в сторону таз и салфетки и одобрительно кивнула. Да, девочка молода и ростом невелика, а сейчас еще и телесно измучена, но в ней чувствуется непоколебимость ее отца, властителя Седзу, когда дело касается семейной чести. Она вынесет это испытание, и имя Акомы не канет в небытие.