Дочь Империи
Шрифт:
– Почему же мне ничего не говорили об этом раньше?
– Служители Камои никак не связаны с повседневными ритуалами почитания Туракаму, госпожа. И отцы не обсуждают подобных вещей с дочерьми, если те не являются наследницами.
– В голосе Накойи прозвучал несомненный упрек. Однако времени для препирательств сейчас не было, и Мара сказала:
– Я начинаю понимать, что вы имели в виду, когда говорили о необходимости срочно побеседовать о многих вещах.
Полагая, что делать здесь больше нечего, Мара сделала движение, чтобы повернуться и направиться к дому. Однако старая женщина удержала ее на месте. Слишком потрясенная, чтобы задавать вопросы, Мара послушно остановилась.
От группы присутствующих отделился Папевайо; он опустился на одно колено. В тени, падающей от
– Госпожа, я прошу дозволения удалиться, чтобы мечом положить конец моей жизни.
Несколько долгих мгновений Мара смотрела на него непонимающим взглядом:
– О чем ты просишь?
– Я совершил святотатство, госпожа, войдя в погребальную рощу Акомы.
До этого мгновения, ошеломленная нападением убийцы, Мара не вполне осознавала весь ужас поступка Папевайо. Он вошел в рощу, чтобы спасти ее, Мару, прекрасно понимая, что такое кощунственное деяние означает для него смертный приговор без всякой надежды на помилование.
Казалось, Мара не знает, что ответить, и Кейок попытался деликатно растолковать ей суть просьбы Папевайо:
– Госпожа, ты запретила Джайкену, Накойе и мне сопровождать тебя до рощи. Папевайо не был упомянут. Он спрятался близ священных ворот и, услышав звуки борьбы, послал за нами садовника, а сам вошел в рощу.
Военачальник Акомы взглянул на своего соратника с редким для него выражением теплоты и привязанности; на мгновение уголки его рта поднялись, словно он хотел похвалить друга за победу, одержанную в трудном бою. Потом и этот след улыбки исчез.
– Мы все понимали, что покушение на новую госпожу Акомы - лишь вопрос времени. Наша беда в том, что убийца выбрал именно это место. Папевайо знал цену, которую ему придется заплатить за вход в рощу.
Смысл разъяснения был очевиден: Папевайо оскорбил предков Мары, вступив в рощу, и тем самым навлек на себя смертный приговор. Но если бы он этого не сделал, то последствия были бы еще более грозными. Если бы погибла Мара - последняя из рода Акома - каждый мужчина и каждая женщина из тех, кого Папевайо считал своими друзьями, стали бы жалкими бедолагами, почти ничем не лучше рабов или изгнанников. Ни один воин не мог бы поступить иначе, чем Папевайо: его жизнь была посвящена охране чести семьи Акома. Кейок давал Маре понять, что Папевайо заслужил право умереть смертью воина, от собственного клинка, ибо он предпочел спасти жизнь своей госпоже и всем, кого любил, ценой своей собственной жизни. Но мысль о том, что преданный и стойкий воин умрет из-за ее наивного упрямства, была для Мары невыносима. И она задумчиво произнесла только одно слово:
– Нет.
Папевайо опустил голову: он понял это так, что ему отказано в праве избегнуть позорной смерти. Черные пряди волос упали ему на глаза, когда он недрогнувшей рукой слегка ударил по своему мечу и вонзил его в землю у ног госпожи. Не скрывая сожаления, садовник подал знак своим помощникам. С веревкой в руках они поспешили приблизиться к Папевайо. Один начал связывать руки осужденного за спиной, а другой перебросил конец длинной веревки через толстый сук дерева.
До Мары не сразу дошло, что совершается у нее на глазах. Но прошло несколько мгновений, и она осознала: ее слуги готовятся предать Папевайо позорнейшей смерти, повешению - казни, к которой обычно приговаривали преступников и рабов. Тряхнув головой, Мара воскликнула:
– Остановитесь!
Все замерли в неподвижности. Помощники садовника переводили взгляды то на своего начальника, то на Накойю и Кейока, то на молодую хозяйку Акомы. Им совсем не по нраву была возложенная на них обязанность, и неопределенность повелений властительницы только увеличивала тяжесть, лежащую у них на сердце.
Накойя подала голос:
– Дитя, таков закон.
Мара едва удержалась, чтобы не накричать на всех своих советчиков. Она крепко зажмурилась. Разве можно было вынести все это - напряжение последних дней, совершенный ею погребальный обряд, нападение убийцы, а теперь еще и эти торопливые приготовления к казни Папевайо... за что? За подвиг, к которому
– Нет... Я еще не решила.
– Она вгляделась в окружавшие ее бесстрастные лица и добавила: - Всем ждать моего решения. Вайо, возьми свой меч.
Ее распоряжение было вопиющим нарушением традиций; Папевайо молча повиновался. Садовнику, беспокойно переминающемуся на месте, она приказала:
– Уберите из рощи труп убийцы.
– В ней вдруг вспыхнуло злобное желание избить кого-нибудь, но пришлось подавить этот порыв.
– Раздень его и повесь на дереве у дороги в назидание любым шпионам, которые могут оказаться поблизости. Потом ополосни натами и осуши пруд: они осквернены. Когда приведешь все в порядок, отправь гонца к жрецам Чококана: пусть прибудут сюда и заново освятят рощу.
Не обращая внимания на всеобщую растерянность, Мара повернулась к слугам спиной.
Первой опомнилась Накойя. Прищелкнув языком, она проводила свою юную хозяйку в прохладу и тишину дома. Папевайо и Кейок смотрели им вслед, держа при себе тревожные мысли; садовник же поспешил прочь, чтобы исполнить повеление госпожи.
Два помощника садовника, обменявшись взглядами, смотали веревку. Бедствия, обрушившиеся на Акому, судя по всему, не кончились со смертью хозяина и его сына. Срок правления Мары может оказаться поистине коротким, ибо ее враги не станут дожидаться, пока она обучится сложным хитростям Игры Совета. Однако - и с этим безмолвно согласились помощники садовника - такие дела всегда в руках богов. Когда сильные мира сего борются между собой, порождая могучие приливы и отливы власти, простым людям остается только плыть по течению. Никто не может сказать, что такая судьба жестока или несправедлива. Судьба - она и есть судьба.
Как только властительница Акомы достигла своих покоев, бразды правления перехватила Накойя. Она приказала служанкам, бестолково суетившимся вокруг, поудобнее устроить хозяйку. Они занялись приготовлением душистой ванны, а Мара тем временем, сидя на подушках, с отсутствующим видом теребила ткань наволочки с изящным вышитым узором, изображающим птицу шетра. Тот, кто не знал Мару, мог бы счесть ее молчаливость естественным результатом перенесенных страданий - и телесных, и духовных; но Накойя видела, каким огнем горят черные глаза девушки; провести старую няню было не так-то легко. Собранная, негодующая, решительная, Мара уже пыталась оценить далеко идущие политические последствия нападения на ее особу. С необычным для ее живого нрава терпением она молча предоставила девушкам-служанкам возможность выкупать ее и перевязать раны. На истерзанную правую руку был наложен компресс из целебных трав. Затем Маре пришлось вытерпеть энергичное растирание; этим занялись - под бдительным надзором Накойи - две пожилые женщины, которым прежде было доверено точно так же растирать властителя Седзу. Их старые пальцы оказались на удивление сильными; они уверенно находили узлы мышечного напряжения и разминали эти узлы один за другим. Позже, когда Мара уже была одета в чистое платье, она все еще чувствовала себя усталой, но заботы этих двух пожилых женщин избавили ее от ужасного душевного опустошения.
Накойя принесла горячую чоку в тонкой фарфоровой чашке. Мара сидела перед низким каменным столиком и потихоньку отхлебывала горький напиток, вздрагивая при каждом глотке: глотать было больно. Нападение в роще в такой степени застало ее врасплох, что она не успела почти ничего почувствовать, кроме короткой
вспышки панического страха. Теперь же она с изумлением обнаружила, что измотана чуть ли не до полного бесчувствия. Косые лучи послеполуденного солнца, как и в пору ее детства, заливали ярким светом бумажные экраны над окнами. Издалека, с лугов, где паслись нидры, доносились звуки пастушеских свистулек, а вблизи слышался голос Джайкена, который распекал домашнего раба за неповоротливость. Мара закрыла глаза; казалось, еще немного - и она услышит скрип гусиного пера, которым пользовался отец, когда составлял черновики распоряжений, отсылаемых его подчиненным в дальние поместья; но предательство Минванаби навсегда покончило с этими воспоминаниями.