Дочь маркиза
Шрифт:
Лжесержант боялся, что в Вердене его опознают; он хотел прийти туда затемно и уйти до рассвета.
Обед и привал на четыре-пять часов — словом, на столько, на сколько захочется, — можно устроить под раскидистыми деревьями на берегу Эры.
А по пути можно перекусить и выпить глоток вина в Лез-Илет — маленькой деревушке в самом сердце Аргоннского леса.
На заре путники покинули Сент-Мену; они поднялись на вершину горы, за которой начинается лес, в тот утренний час, когда над верхушками деревьев плывет голубая прозрачная дымка. Внезапно земля словно уходит
Укрепления батареи Диллона стояли нетронутыми, будто пушки убрали оттуда только что.
Диллон, как вы помните, держался до последнего, и именно к нему отступил Дюмурье.
На привале было весело: начало пути, когда каждый чувствует себя бодрым и отдохнувшим, всегда радостно.
День шел как намечалось: волонтеры пообедали на берегу Эры, отдохнули, поиграли в карты, улеглись на траву и поспали четыре или пять часов.
В восемь вечера они вошли в Верден.
Верден жестоко поплатился за свое малодушие. Все причастные к сдаче города были арестованы. Девушки, которые вышли с цветами и конфетами встречать прусского короля, предстали перед судом.
Остаток пути ничем не был примечателен. Продвижение прусской армии по территории Франции встретило сопротивление уже за Аргоннами.
Волонтеры останавливались на ночлег в Брие, потом в Тьонвиле.
До места назначения оставался всего один переход. Жак Мере сказал спутникам, что хочет навестить родню в маленькой деревушке неподалеку, и договорился встретиться с ними послезавтра в Саарлуи.
Прежде чем расстаться с волонтерами, бравый сержант Леон Мильсан, который так по-отечески заботился о них все время, подумал о тех, кому в эти два дня, когда его не будет с ними, могла бы понадобиться его помощь.
Сотни франков ассигнатами хватит, чтобы заплатить за еду для самых нуждающихся, пока в Саарлуи им не выплатят жалованье. Конвент платил своим волонтерам огромную сумму — сорок су в день.
Волонтеры поблагодарили сержанта Леона Мильсана за заботу и пошли своей дорогой. Было решено, что, когда Леон Мильсан прибудет в Саарлуи, они устроят праздник.
Волонтеры ждали своего сержанта на второй день, ждали на третий, но напрасно: он не появлялся. А поскольку он не сказал, куда именно направляется, все расспросы ни к чему не привели.
Однако волонтеры по-прежнему надеялись и ждали. Но прошла одна неделя, другая, прошел месяц, а о нем так ничего и не было слышно.
Что же с ним сталось?
Жак Мере, который счел, и не без оснований, что теперь ему нечего бояться, нанял в Тьонвиле небольшую коляску, хозяин которой за шесть ливров ассигнатами взялся довезти его до «Трех дубов», одной из самых красивых ферм, расположенных на правом берегу Мозеля, в полутора льё от границы.
В десять часов утра Жак Мере, так и не сняв мундир сержанта волонтеров, подкатил к воротам фермы и, будучи уверен в том, что его радушно встретят под сенью трех дубов, давших ферме название, расплатился с возчиком и отпустил коляску.
Потом
К нему с лаем подбежал пес, но Жак простер руку, и пес успокоился.
На лай собаки выбежал ребенок — прелестный мальчик с волосами светлыми, как солнечный луч.
— Осторожно, сударь, Тор злой, — предупредил он.
— Только не со мной, — возразил волонтер. — Ты видишь?
Он подозвал Тора, и пес стал ластиться к нему.
— Ты кто? — спросил мальчик.
— А я вот не спрашиваю, кто ты, я знаю: ты внук Ганса Риверса.
— Верно.
— А где твой дедушка?
— В доме.
— Проводи меня к нему.
— Пожалуйста.
Жак Мере взял мальчика за руку и вместе с ним пошел к крыльцу; навстречу ему вышел старик лет шестидесяти.
— Дедушка! — закричал мальчик и побежал к старику. — Этот господин нас знает.
Старик поздоровался, сняв шерстяной колпак, и вопросительно взглянул на Жака Мере.
— Сударь, — сказал волонтер, — я был таким же мальчишкой, как ваш внук, когда приходил к вам, правда, это было всего один раз. Я был с отцом, его звали Даниель Мере. Вы заключили с ним договор об аренде, который я возобновил с вами года три назад.
— Боже милостивый! — воскликнул Ганс. — Да вы никак наш хозяин Жак Мере?
Жак рассмеялся.
— Ничей я не хозяин, — сказал он, — ибо считаю, что человек сам себе хозяин. Просто я владелец этой земли.
— Жанна, Мария, Тибо, бегите все сюда! — закричал старик. — У нас сегодня праздник! Скорее, скорее сюда!
Все домашние сбежались на зов и окружили старика.
— Поглядите хорошенько на этого господина, — сказал он, — вы все, и вы, — добавил он, обращаясь к двум помощникам-пахарям, пастуху и птичнице, — ему мы обязаны всем, это наш благодетель Жак Мере.
Раздались радостные возгласы, все сняли шапки.
— Проходите, это ваш дом. Теперь, как только вы ступили на порог, мы всего лишь ваши слуги.
Все посторонились. Жак Мере вошел.
— Сходите за Бернаром — он на пашне, и за Розиной — она в коровнике… Сегодня праздник, никто не работает, — распорядился хозяин.
Бернар, его сын, и Розина, его невестка, были родителями белокурого мальчугана.
Через час сели обедать. Был полдень.
За столом собралась вся семья: Ганс — дед, Жанна — бабка, Бернар — старший сын, Розина — его жена, Тибо — второй сын, двадцатидвухлетний молодой человек, Мария — восемнадцатилетняя девушка, Ришар — светловолосый десятилетний мальчик, сын Бернара и Розины.
Старейшина уступил свое место Жаку, и тот сел во главе стола.
В конце обеда Жак спросил:
— Ганс Риверс, как давно вы арендуете ферму у нашей семьи?
— Да уже — постойте-ка, господин Жак, — это было, когда Тибо родился, а Мария еще нет, — значит, уже двадцать один год.
— Сколько лет вы платили за нее?
— Все время, пока был жив ваш почтенный отец, господин Даниель, то есть пятнадцать лет.
— Значит, вы уже седьмой год мне ничего не платите?
— Да, господин Жак, но вы сами так распорядились.