Дочь маркиза
Шрифт:
Оттуда она спустилась к увитой виноградом беседке; там пока не было заметно никаких признаков жизни: виноградная лоза, содержащая растительный сок, так похожий на нашу кровь, пробуждается последней; кусты жасмина, которые облюбовал соловей, были еще совсем без листьев.
Но пока не прилетел весенний виртуоз, эти кусты дали приют малиновке — деревенской певунье, призванной радовать своим присутствием и утешать своим щебетом, когда нет солнца и другие птицы молчат.
Вспоминая промчавшиеся дни, Ева с любовью смотрела, как
Был ли то новый обитатель сада или прелестная птичка уже бывала здесь в его счастливые дни? Птичка подлетела близко к Еве, и девушке очень хотелось верить, что та узнала ее и тоже хочет отпраздновать ее возвращение.
Ева вернулась в свой рай, но проступок ее сделал этот рай унылым и пустым, и тот, кого она ждала, трепеща не столько от любви, сколько от страха, вовсе не соучастник ее проступка Адам, но ангел с огненным мечом, посланец Божий, который придет простить либо покарать ее.
Что есть нежные лучи солнца: улыбка всепонимающего Бога или ровное спокойное тепло бесчувственного светила, выполняющего привычную работу?
Она хотела узнать великую тайну прощения; она спрашивала все вокруг: светящийся шар, который, бледнея, катился к западу; облако, которое он обагрял своими последними лучами; цветок, который распускался прежде листка, — все, вплоть до маленькой пташки, которая подлетала к ней в это мгновение покоя и тишины и улетала при малейшем ее движении или легчайшем ее вздохе.
Ничто не давало ей ответа на вопрос: где добро, где зло — всюду одно лишь сомнение.
Вопрос Монтеня «Что я знаю?», окутывающий природу, словно пелена, закрывал от Евы будущее, с каждой минутой становясь все плотнее.
Какой-то голос позвал ее.
Это был голос Марты; темнело, било четыре часа, и старая служанка, точная как часы, пришла сказать ей, что обед подан.
Именно за столом Ева чувствовала себя особенно одиноко. В прежние времена часто случалось, что Жак был погружен в свои опыты и надеялся наконец найти решение проблемы, над которой давно бился; оно всякий раз ускользало от него в последний момент, как это обычно и бывает, поэтому он просил передать Еве, чтобы она завтракала без него, и не выходил к столу; но он все-таки был близко, и Ева знала: их разделяет только потолок.
Но к обеду Жак всегда выходил, это был истинный час счастья, час, когда он вновь обретал Еву, от которой отдалялся физически, затворившись в одиночестве, и отрешался мысленно, предавшись работе, поглощавшей все его внимание.
За столом он вновь видел ее глазами, вновь обретал сердцем, и, как у ребенка, на мгновение омраченного учением, лицо ее вновь становилось счастливым и безмятежным.
Но теперь Жака здесь не было; теперь уже не занятия наукой, а воля удерживала его вдали от нее. Вернется ли он? Когда он вернется? С каким чувством
Ева все время гнала от себя эти мысли, но они, как сизифов камень, вновь и вновь падали ей на сердце.
Утром Еве был подан обычный завтрак, теперь ее ждал обычный обед. Он был точь-в-точь такой же, как если бы Жаку предстояло разделить его, и только отсутствие второго прибора на привычном месте говорило о том, что Жака здесь нет.
Марта вошла, чтобы унести пустую посуду.
— О Боже мой! — воскликнула она. — Как вы мало съели, дорогая барышня!
— Я не то чтобы мало съела, просто я ела в одиночестве, — ответила Ева.
— Но что же мне делать с тем, что осталось?
— Завтра вы позовете какую-нибудь бедную женщину и отдадите ей и ее детям все лишнее.
— Впредь вам подавать обед как обычно?
— Да, — сказала Ева, — я разделю его с бедными, и будьте покойны, дорогая Марта, Жак не будет сетовать на слишком большие расходы: как вы видите, эти деньги не пропадут.
— Вы правы, мадемуазель, раньше он был таким добрым!
— Теперь он еще добрее, Марта.
— О, это невозможно! — воскликнула славная женщина.
— Надеюсь все же, что это так, — сказала Ева, подняв глаза к небу. После обеда Ева пошла в лабораторию, зажгла свечу и поставила у окна так, чтобы ее было видно с улицы.
— Люди подумают, что господин доктор приехал! — сказала Марта.
— Тем, кто будет приходить, говорите, что он еще не приехал, но скоро приедет, и бедняки будут знать, что он поможет им в борьбе против всех зол, какие им грозят, и даже против блага, которое они не ценят, — против смерти.
— Почему вы говорите такие странные вещи, мадемуазель? — спросила Марта. — До вашего отъезда я от вас ничего подобного не слышала.
— Марта, я вовсе не уезжала, меня увезли силой. Я целых три года не видела того, кто был для меня всем — моего Бога, моего господина, моего короля, моего кумира, единственного человека, которого я любила и когда-нибудь буду любить!
Она чуть не крикнула «и который меня не любит», но ей стало стыдно, и она промолчала.
Поставив свечу на то место, куда Жак ставил свою лампу, она предалась мечтаниям.
Однако бедняки уже увидели свою звезду; пока Ева сидела в лаборатории, в дверь дважды или трижды стучали.
Это были бедняки, которые спешили на свет спасительного маяка и уходили ободренные, узнав, что Жак пока еще не приехал, но скоро приедет.
Ева спустилась вниз, оставив зажженную свечу в лаборатории. Она шла по лестнице, залитой лунным светом; нынче вечером луна была яркая — не то, что накануне. В спальне ее ждала Марта.
Старуха не узнавала веселого послушного ребенка в этой грустной и странной девушке.
Два или три раза Ева чуть не выдала Марте свою тайну. Эта тайна несомненно объясняла ее грусть, и Марта хотела узнать ее, поскольку была уверена, что сумеет утешить Еву.