Дочь профессора

Рид Пирс Пол

Джесон пожал плечами.

— Ну что ж, — сказал он, — твое дело. Оставайся, если хочешь, а я уезжаю.

И как ни сильна была неприязнь Луизы к Нэду Рэмптону, все же в ее собственных глазах это было чем-то незначительным по сравнению с ее любовью к Джесону Джонсу. К тому же Луиза не могла не признаться себе, что душевное состояние ее мужа стало вызывать в ней тревогу, и потому, увидев, что он тверд в своем намерении, она в конце концов согласилась переехать вместе с ним.

Чердак Нэда в Сан-Франциско имел в длину сорок ярдов;

пол, потолок, стены — все было бетонное. Помещался он на пятом этаже торгового здания, все нижние этажи которого были заняты под товарные склады. В глубине чердака, как раз напротив входной двери, в одном углу нахедился души раковина, в другом углу — газовая плита и мойка. Уборная была этажом ниже. Нэд перетащил свою постель подальше от входа — в ту часть помещения, где находилась плита, чтобы хоть как-то отделиться от Джесона и Луизы, и воздвиг между их постелью и своей перегородку из чемоданов и картонной тары не выше человеческого роста.

— Я не стану заглядывать за нее, — заверил он Луизу, и первые несколько дней их совместного проживания оставался верен своему слову и даже отводил глаза, когда она шла по старому вытертому ковру через весь чердак в душ. Вечерами, возвратившись из колледжа, она сидела в своем углу у входа и читала, а Нэд и Джесон, понизив голос, разговаривали по душам. Луиза не проявляла интереса к их беседам, и это раздражало Джесона. Он сообщил ей об этом, ибо основное жизненное правило, установленное Нэдом, заключалось в том, что говорить нужно все, без обиняков, дабы ничто не разъедало человека изнутри.

Луиза ответила, открыто и чистосердечно, что ее эти беседы действительно не интересуют, что новая жизненная философия ей ни к чему, и, может быть, конечно, Америка и прогнила насквозь, но она сама — нет.

— Вот именно, что и ты, — сказал Джесон. — Мы все прогнили насквозь. Нас разложила эта система.

— Если только, — сказал Нэд, устремив тяжелый взгляд на своего ученика и последователя, — если только мы не вырвемся из оков собственного «я». Тогда мы освободимся от самих себя и от нашего окружения — от Америки. Мы сдерем с себя коросту и выдавим гной.

— Именно так, — сказал Джесон, — именно так. Если только… — И он стукнул кулаком по ладони. Луиза пожала плечами.

Нэд поставил диагноз духовной болезни Джесона: разлагающееся общество навязало Джесону свое собственное толкование его личности, которое никак не отражает его истинного «я». Вот почему он так несчастен, вот откуда этот разлад с самим собой.

Луиза предложила несколько иной вариант:

— Может быть, ты чувствовал бы себя лучше, если бы поменьше копался в самом себе?

— Но послушай, Луиза, — сказал Нэд, — у нас же нет ничего, кроме самих себя, это все, что мы имеем.

Для излечения от недуга Нэд предложил Джесону на первых порах начать с умеренных доз наркотика, именуемого ЛСД, который поможет ему освободить свое истинное «я» от навязанных ему искусственных представлений. Джесон

глотнул слюну и сжал кулаки.

— Это то же, что марихуана, — сказал Нэд, — только более действенно. Обратись ты к нему раньше, так никогда не довел бы себя до такого состояния.

— Идет, — сказал Джесон.

— А ты что скажешь, Луиза?

Луиза пожала плечами.

— Я не знаю. Надеюсь, что ему хотя бы не станет плохо и он не выбросится из окна.

— Не выбросится, — сказал Нэд, — ведь мы с тобой будем здесь.

— Конечно.

— Или, может быть, ты хочешь попробовать вместе с ним?

— Ну нет. — Луиза покачала головой.

В четыре часа пополудни Джесон проглотил свой сахарный комочек. Его начала бить дрожь, но Луиза взяла его за руку, и он понемногу утих. Глаза у него остекленели, а на лице появилось то выражение надменного покоя, которое когда-то так привлекло к нему Луизу. Потом он встал и начал расхаживать по чердаку, веселый, спокойный и счастливый, как дитя. Минут тридцать он забавлялся, гремя дверной ручкой, потом подошел к книжной полке и стал перебирать пальцами корешки книг, словно клавиши рояля. Когда стемнело, он подошел к окну и поглядел на полосу Залива, видную в просвете между крыш, — на мерцающие там, на другом берегу, огни.

— Поглядите, — сказал он. — Поглядите на эти огоньки.

— Да, Джесон, это очень красивые огоньки, — сказал Нэд.

Луизе стало скучно.

Джесон заметил это и подошел к ней,

— А ты, — сказал он, — ты меня не любишь.

— Что ты, Джесон, милый, я люблю тебя.

— Не называй меня милым.

— Она любит тебя, Джесон. Она очень любит тебя, — сказал Нэд. — Она любит тебя больше всего на свете.

Джесон отвернулся от них. Луиза с благодарностью поглядела на Нэда.

— У меня припасено кое-что и для нас с тобой, — сказал Нэд с улыбкой, вытаскивая из кармана кисет. — Настоящий мексиканский, экстракласс.

Они уселись на кровати Нэда, свернули сигаретки и до глубокой ночи курили марихуану, уносясь в своем ночном бдении в далекое неведомое путешествие по следам своего отчуждающегося «я». Но даже в состоянии этого одурманивающего безмятежного полузабытья Луиза не могла освободиться от чувства раздражения, вызываемого тем, что взгляд Нэда с тупым упорством шарил по ее телу.

11

Ночь прошла. Джесон вернулся к нормальному состоянию, клятвенно утверждая, что первая проба прошла очень успешно, что это здорово, это освобождение, однако внешне он оставался таким же угрюмым, как всегда. За этим последовали новые бесконечные беседы с Нэдом, и в конце недели Джесон, подойдя к Луизе, которая лежала на постели и ждала его, предложил ей провести эту ночь с Нэдом.

Луиза нахмурилась — совсем чуть-чуть, — стараясь подавить в себе мгновенно вспыхнувшее чувство отвращения: какая-то внутренняя скованность мешала ей теперь свободно объясняться с мужем.