Дочь профессора
Шрифт:
Находится ли социальное добро в противоречии с добром в понимании божественного промысла?»
Написав это, он задумался, потом, взяв другой лист бумаги, написал: «Заметки для статьи о Добре и Зле». Под этим он тоже провел черту и под ней написал снова то, что было уже написано на предыдущем листе: «Находится ли социальное добро в противоречии с добром в понимании божественного промысла?» Ниже он написал следующие фразы:
«Противопоставление двух
Способы познания божьей воли: объективные — откровение, традиция; субъективные — смирение, самопознание, покаяние, самопожертвование, любовь…»
Дверь за его спиной отворилась. Он обернулся и увидел Лилиан.
— Привет! — сказала Лилиан. — Я помешала тебе?
— Нет, ничего, — сказал Генри.
— Значит, помешала.
— Эти дела не к спеху.
— Я на секунду. — Она сняла волосок с лифа платья.
Генри взглянул на часы: было уже почти пять.
— А ты вернешься к ужину? — спросил он.
Лилиан помедлила, затем сказала неуверенно:
— Постараюсь, но ты меня не жди.
— Нет-нет. Хорошо,
Лилиан улыбнулась, сделала шаг к Двери, но, по-видимому, что-то удерживало ее, потому что она вернулась, подошла к креслу, села.
— Что ты пишешь? — спросила она.
— Статью.
— Все ту же?
— Нет. Ту я бросил писать.
— А эта о чем?
— В конечном счете она будет о революции, — сказал Генри, покосившись на свои заметки, — но пока это больше о другом… о религии.
— О религии? Но ты же не религиозен.
— Не спорю.
— Тогда почему такая статья?
— Она не столько о религии, сколько об этической стороне религии — о различии между нею и этикой социальной.
— А это различие велико?
— Мне кажется, да. В сущности, они часто находятся в противоречии.
— А я привыкла думать, — сказала Лилиан, — что социальные законы и религиозные заповеди обычно совпадают: не убий, не укради…
— В некоторых случаях — да.
— А в чем они не совпадают?
— Общество возвеличивает героев, — сказал Генри, — в то время как Христос благословлял смиренных.
— Да, — сказала Лилиан. — Это верно.
— Вот это-то и должен решить человек: хочет он угодить богу или людям.
Лилиан опустила глаза на ковер.
— А ты какой сделал выбор? — спросила она.
— Я один из тех — их, кстати, большинство, — сказал Генри, — кто не в состоянии решить для себя этот вопрос
и потому приходит к концу, не совершив ни добрых дел, ни геройства.
—
— И добрых дел тоже.
— Об этом я как-то не думала, — сказала Лилиан.
— Да и я не думал, — сказал Генри. — До последнего времени.
— Что же тебя натолкнуло? — спросила Лилиан.
— Как мне кажется, Лу.
— А что она тебе говорила?
— Она сказала, что излечилась.
— Отрадно слышать.
— И она продемонстрировала свою приспособленность к жизни, дав мне совет.
Лилиан рассмеялась.
— Может быть, она и излечилась, но она не изменилась, за это я ручаюсь.
— Не знаю, — сказал Генри, — но совет она дала мне дельный.
— Что же она тебе сказала?
— Она сказала, что я не человек действия, и мне следует оставаться со своими книгами.
— А ты намерен был с ними расстаться?
— В какой-то мере.
— Я согласна с Лу. Держись за свои книги.
— Так я и сделаю.
Они взглянули друг другу в глаза. Наступило молчание. Потом Генри сказал:
— Тебе, верно, пора идти.
Лилиан поднялась.
— Да, пожалуй. — Она обернулась к креслу, с которого встала, словно проверяя не забыла ли там чего, потом снова взглянула на Генри, и, казалось, все еще была в нерешительности.
— Гарри, — сказала она наконец, — если ты никуда не уйдешь, я вернусь к ужину.
— Отлично, — сказал он. — Тогда я подожду тебя.
— Да, — сказала она, — да, подожди и… ну, в общем, до вечера. — Она хотела улыбнуться, но улыбки не получилось, не потому что она принуждала себя улыбнуться, нет, ей помешал наплыв чувства более сильного, чем простое дружелюбие, чувства, исказившего страданием ее лицо. Но в это время она уже успела повернуться к двери, и Генри ничего не заметил.
30
Луиза и Джулиус некоторое время тихо лежали рядом и Луиза чуть-чуть вздремнула. Очнувшись минут через пятнадцать от своей дремоты, она поглядела на длинное смуглое тело Джулиуса и увидела, что он уткнулся лицом в подушку и плечи его вздрагивают. Он плакал.
Луиза наклонилась над ним, тронула рукой его затылок.
— Что с тобой? — спросила она.
Он потряс головой, не отрывая лица от подушки и продолжая плакать.
Луиза придвинулась ближе, прильнула к нему. В этом медлительном движении не чувствовалось тревоги — слезы возлюбленного, казалось, не особенно взволновали ее.