Дочь профессора

Рид Пирс Пол

Находится ли социальное добро в противоречии с добром в понимании божественного промысла?»

Написав это, он задумался, потом, взяв другой лист бумаги, написал: «Заметки для статьи о Добре и Зле». Под этим он тоже провел черту и под ней написал снова то, что было уже написано на предыдущем листе: «Находится ли социальное добро в противоречии с добром в понимании божественного промысла?» Ниже он написал следующие фразы:

«Противопоставление двух

позиций: предоставление детей самим себе (Спарта); ограничение рождаемости (Индия).

Способы познания божьей воли: объективные — откровение, традиция; субъективные — смирение, самопознание, покаяние, самопожертвование, любовь…»

Дверь за его спиной отворилась. Он обернулся и увидел Лилиан.

— Привет! — сказала Лилиан. — Я помешала тебе?

— Нет, ничего, — сказал Генри.

— Значит, помешала.

— Эти дела не к спеху.

— Я на секунду. — Она сняла волосок с лифа платья.

Генри взглянул на часы: было уже почти пять.

— А ты вернешься к ужину? — спросил он.

Лилиан помедлила, затем сказала неуверенно:

— Постараюсь, но ты меня не жди.

— Нет-нет. Хорошо,

Лилиан улыбнулась, сделала шаг к Двери, но, по-видимому, что-то удерживало ее, потому что она вернулась, подошла к креслу, села.

— Что ты пишешь? — спросила она.

— Статью.

— Все ту же?

— Нет. Ту я бросил писать.

— А эта о чем?

— В конечном счете она будет о революции, — сказал Генри, покосившись на свои заметки, — но пока это больше о другом… о религии.

— О религии? Но ты же не религиозен.

— Не спорю.

— Тогда почему такая статья?

— Она не столько о религии, сколько об этической стороне религии — о различии между нею и этикой социальной.

— А это различие велико?

— Мне кажется, да. В сущности, они часто находятся в противоречии.

— А я привыкла думать, — сказала Лилиан, — что социальные законы и религиозные заповеди обычно совпадают: не убий, не укради…

— В некоторых случаях — да.

— А в чем они не совпадают?

— Общество возвеличивает героев, — сказал Генри, — в то время как Христос благословлял смиренных.

— Да, — сказала Лилиан. — Это верно.

— Вот это-то и должен решить человек: хочет он угодить богу или людям.

Лилиан опустила глаза на ковер.

— А ты какой сделал выбор? — спросила она.

— Я один из тех — их, кстати, большинство, — сказал Генри, — кто не в состоянии решить для себя этот вопрос

и потому приходит к концу, не совершив ни добрых дел, ни геройства.

—

Никто не требует от тебя геройства, — сказала Лилиан, вспыхнув.

— И добрых дел тоже.

— Об этом я как-то не думала, — сказала Лилиан.

— Да и я не думал, — сказал Генри. — До последнего времени.

— Что же тебя натолкнуло? — спросила Лилиан.

— Как мне кажется, Лу.

— А что она тебе говорила?

— Она сказала, что излечилась.

— Отрадно слышать.

— И она продемонстрировала свою приспособленность к жизни, дав мне совет.

Лилиан рассмеялась.

— Может быть, она и излечилась, но она не изменилась, за это я ручаюсь.

— Не знаю, — сказал Генри, — но совет она дала мне дельный.

— Что же она тебе сказала?

— Она сказала, что я не человек действия, и мне следует оставаться со своими книгами.

— А ты намерен был с ними расстаться?

— В какой-то мере.

— Я согласна с Лу. Держись за свои книги.

— Так я и сделаю.

Они взглянули друг другу в глаза. Наступило молчание. Потом Генри сказал:

— Тебе, верно, пора идти.

Лилиан поднялась.

— Да, пожалуй. — Она обернулась к креслу, с которого встала, словно проверяя не забыла ли там чего, потом снова взглянула на Генри, и, казалось, все еще была в нерешительности.

— Гарри, — сказала она наконец, — если ты никуда не уйдешь, я вернусь к ужину.

— Отлично, — сказал он. — Тогда я подожду тебя.

— Да, — сказала она, — да, подожди и… ну, в общем, до вечера. — Она хотела улыбнуться, но улыбки не получилось, не потому что она принуждала себя улыбнуться, нет, ей помешал наплыв чувства более сильного, чем простое дружелюбие, чувства, исказившего страданием ее лицо. Но в это время она уже успела повернуться к двери, и Генри ничего не заметил.

30

Луиза и Джулиус некоторое время тихо лежали рядом и Луиза чуть-чуть вздремнула. Очнувшись минут через пятнадцать от своей дремоты, она поглядела на длинное смуглое тело Джулиуса и увидела, что он уткнулся лицом в подушку и плечи его вздрагивают. Он плакал.

Луиза наклонилась над ним, тронула рукой его затылок.

— Что с тобой? — спросила она.

Он потряс головой, не отрывая лица от подушки и продолжая плакать.

Луиза придвинулась ближе, прильнула к нему. В этом медлительном движении не чувствовалось тревоги — слезы возлюбленного, казалось, не особенно взволновали ее.