Доченька
Шрифт:
Со слов Жака выходило, что Амели Кюзенак такое положение вещей совершенно устраивало.
— Я и не удивляюсь! — сердито бросила мадам Кюзенак своему супругу. — Она ведь незаконнорожденная! Неизвестно, чем болела ее мать. У таких женщин здоровые дети не рождаются. Пусть себе живет на ферме. Чем реже я буду ее видеть, тем для меня лучше!
Весна 1906 года обещала быть теплой и солнечной. На завтрак Мари, к которой понемногу возвращались силы, получила чашку подкрашенного цикорием молока и несколько ломтей хлеба.
— Моя девочка, наконец-то тебе лучше! Сегодня, пожалуй, поможешь мне немного. Работы у нас на всех хватит! Когда хозяйка захочет взять тебя в дом, она скажет.
Девочка не знала, что и думать. Зачем было приезжать за ней за тридевять земель, если хозяйке она не очень-то и нужна?
Однако, подумав немного, Мари решила, что для нее, конечно же, будет лучше остаться в этом скромном, но гостеприимном жилище фермеров, чем угождать женщине, в присутствии которой у нее кровь стыла в жилах от страха.
Мари с охотой принялась за работу. Нанетт показала ей хлев, овчарню, выгон. Девочке не в новинку было ухаживать за животными: ферма Жака и Нан напоминала ферму в приюте, только была намного больше.
По совету мсье Кюзенака Жак разводил коров лимузенской породы. Но было у него и две нормандских, купленных за баснословные деньги. Именно эти две коровы снабжали фермеров таким необходимым молоком. Жак сам их доил. Мадам Кюзенак предпочитала, чтобы десерты и выпечку готовили из парного молока. Из оставшегося молока Нанетт изготавливала творог.
Мари с удовольствием помогала фермерше и перенимала ее умения. Она мешала молоко, мыла цедилки для сыворотки. Эта работа не была для девочки внове — она не раз видела, как сестра Юлианна делает творог. Таким образом, деревенская жизнь, которую открывала для себя Мари, одновременно была для нее полной новизны и хорошо знакомой. Очень скоро она прониклась симпатией к крупным рыжим коровам и подолгу что-нибудь им рассказывала. Не меньше ей нравились и овечки, чей покорный взгляд трогал девочку до глубины души.
Но больше всего Мари любила кормить кур. Нанетт дала ей пару старых сабо, и, переобувшись, девочка прохаживалась по двору, сзывая птицу криком «Кието! Кието!», как это делала фермерша, а потом разбрасывала вокруг себя зерно. Куры торопливо собирались у ее ног, и Мари приходила от этого в полный восторг.
Несмотря на постоянную занятость, Мари открыла для себя ощущение свободы. Когда у нее была свободная минутка, девочка шла гулять по проселочной дороге в компании фермерского пса Пато. Этот рыжий пес не имел себе равных в охране коров и овец. Они с Мари быстро подружились. Март выдался необычайно погожим, и луга покрылись разливами желтых одуванчиков и лютиков…
Чем больше проходило времени, тем сильнее Мари хотелось, чтобы все оставалось как есть и ей не пришлось идти служить в дом мадам Кюзенак. Девочка привыкла работать на ферме, привязалась к ласковой Нанетт. Чета фермеров о ней заботилась, и девочка всегда ела столько, сколько
А вот хозяйский сын, Пьер, сторонился Мари, и девочку это очень огорчало. Она надеялась, что они подружатся, но мальчик никогда с ней не разговаривал и вел себя так, будто она совсем чужая.
Мари не понимала, что ее изысканные манеры, правильная «городская» речь и особенно ее красота произвели на мальчика неизгладимое впечатление. В своих мыслях он осмелился даже сравнить ее с позолоченной Мадонной из церкви в Прессиньяке, у которой тоже было прекрасное лицо. Пьер избегал общества Мари потому, что стеснялся и чувствовал себя слишком грубым, слишком глупым по сравнению с ней, умеющей читать куда лучше, чем он сам.
Часто по вечерам Нанетт, увидев, что Мари полушепотом читает свой молитвенник, просила ее читать громче, чтобы вся семья могла ее слушать. Пьер тоже слушал, не отрывая взгляда от губ Мари, без труда произносивших таинственные и мелодичные слова. В свои тринадцать он уже не ходил в школу, потому что, к великому огорчению Нанетт, так и не смог получить свидетельство о начальном образовании. Однако сам Пьер не слишком расстраивался по этому поводу. Он помогал отцу на ферме и предпочитал работу на земле и со скотом сидению на школьной скамье.
На ферме у Нанетт было много работы, и все же она с удовольствием посвящала свободные минуты Пьеру и Мари. Именно по настоянию своей доброй жены Жак отвез детей к местному саботье — мастеру, изготавливавшему сабо. По мнению Нанетт, башмаки на деревянной подошве, которые привезла с собой девочка, совершенно не подходили для фермы, и муссюр без возражений дал денег на новые сабо.
Так девочка в первый раз попала в ближайший городок — Прессиньяк. Для нее это был абсолютно новый мир: бакалейная лавка, таверна, мастерские тележника и ткача, булочная… и даже лавка торговца растительным маслом!
Мастерская саботье показалась ей таинственной пещерой, полной разнообразных сверлышек, стамесок, ложек и резцов. Мастер на мгновение оторвался от работы и протянул Мари сверток со словами:
— Держи, девочка, свою обувку. Я потратил на них целый день, — добавил он, наклеивая на каждый сабо маленькую этикетку, как он делал всегда.
Мари долго любовалась выточенными из орехового дерева башмачками. Мастер вырезал на сабо цветы и раскрасил их в разные цвета. Никогда не было у Мари такой восхитительно красивой вещи!
Когда с делами было покончено, Жак оставил детей дожидаться на площади, а сам отправился к Марселю за стаканчиком местного бледно-красного вина — так, промочить горло.
Местная детвора с любопытством посматривала на Мари. Дети тараторили на патуа, что было очень удобно — можно открыто говорить то, что незнакомой девочке лучше бы не слышать.
— Видел, какое у нее странное пальто? И причесана не по-нашему!
— Она что, думает, в город попала?
— Мадам Кюзенак могла бы взять в услужение кого-то из наших! Зачем было ездить так далеко?