Додо

Гранотье Сильви

Потрясение было таким сильным, что лишь с третьей попытки мне удалось закинуть на плечо мой солдатский рюкзак, после чего я двинулась в сторону Сен–Лазара. Я все время оборачивалась, чувствуя спиной чей–то взгляд. Взгляд без тела. Страх вгрызался в меня все сильней из–за того, что видеть я его не видела, но чувствовала. Когда восьмидесятый номер вытряхнул из своего нутра очередную партию обитателей пригорода, я, которая не бегала уже лет двадцать, метнулась в гущу путешественников, приступом бравших автобус. Дело усложнялось тем, что к сидячим местам устремлялись с особым напором, а я перекрыла дорогу, повернувшись всем телом и чуть не

придавив какого–то пацана своим вещмешком: толпа возмущенно загудела. Мне показалось, я увидела какую–то притаившуюся темную массу, но головы вздымались и опускались, когда пассажиры искали новую точку опоры, продвигаясь вперед. Я ухватилась за поручень, пробираясь к подножке. Услышала, как голос шепнул мое имя в самое ухо, и страх толкнул меня на ближайшего соседа, тот в свою очередь навалился на следующего и так далее, один за другим, по всему центральному проходу. Возмущение подскочило еще на градус.

— Да ладно, все нормально, — проворчала я, оглядывая соседей. Не рассказывать же всю историю моей жизни, чтобы оправдаться.

Кто–то рядом громко засопел, тем самым показывая, что я воняю, что я стесняю. Спасибо, я в курсе.

Тут меня одолела такая жажда, что я аж прищелкнула языком и позабыла о Поле. Запихнув руку глубоко в штаны, я добралась до уже давно не резиновой резинки трусов и наконец нащупала английскую булавку, что пристегивала мой маленький аварийный запас, который я и огладила подушечками пальцев. Среди мелочи там точно имелась монета в десять франков.

— Вы, главное, не стесняйтесь! — возмутился глашатай общественного мнения, указывая на двух подростков, которые хихикали, поглядывая на мою промежность.

Я вытащила руку, впрочем — не без облегчения: недород еще не голод, жизненно необходимое обеспечить можно, и уставилась в запотевшее окно с уверенностью, что все равно ничего там не увижу.

Когда я сошла на площади Клиши, глашатай, дождавшись, пока я покину автобус, заявил, что именно такие безбилетники, как я, и приводят к вечному дефициту Управление парижского транспорта.

— Твой дефицит у тебя в штанах болтается, старая жаба.

Такие реплики выскакивают сами собой, если мне вдруг захочется услышать чей–то смех, пусть даже в десяти случаях из десяти это просто глупая шутка.

На бульваре Клиши я внезапно обернулась. Ощущение, что за мной следят, липло к спине. Улица была пуста. Ну и что? Чем я рискую? Лишиться моего бесценного дерьмового существования? Или тех сюрпризов, что соткала мне безрукая судьба? Нет, серьезно, чего мне бояться? Что до угрызений, я их похоронила вместе со всей своей жизнью. И на белый свет им не выкарабкаться.

Страху не прикажешь, но договориться с ним можно. Я решила не оборачиваться до самого «Шоппи». Будь что будет.

И однако, внушительный силуэт моей толстопузой подружки ободрил меня, едва я углядела его издалека. Я отвечаю за Салли, и на этом моя ответственность за других заканчивается. Я втиснулась в закуток и тяжело рухнула на кучу картонок. Хорошо очутиться дома.

— Как дела, мымра? — ласково поинтересовалась я. — Ты как знаешь, а у меня глотка сохнет. Кто идет за припасом?

— Хе–хе–хе–хе, — отозвалась Салли своим смехом, больше смахивающим на рыдание, и вытащила из–под необъятной юбки бутыль портвешку, дешевую, но полную.

Спрашивать смысла никакого. Салли уже не помнит ни как, ни где она заполучила этот нежданный гостинец.

Я сделала добрый глоток, первый за день, прежде чем достать

вечерний хавчик: едва надкушенный бутерброд, подобранный в сточном желобе, огрызок колбасы, половинку батона, купленного утром. И мы притворились, что едим, дабы облегчить медленное продвижение портвейна по пищеводу.

Я только–только ухватила длинную вязальную спицу Салли, собираясь выселить блошиную семейку, которая устроилась у меня на спине и донимала весь день, и начала поскребываться и почесываться, — как существование наладилось, все факты получили объяснение, которое я и решила немедленно опробовать на Салли.

— Да, Салли, даже от такой рехнутой дурнины, как ты, есть прок, так что гнать тебя я обожду. Представь, я профукала все, что добыла за день, из–за привидения. Не поверишь, а?

— Дык бывают, — заверила Салли на полном серьезе.

— Брось, Салли. Конечно, не бывают.

— А которое твое, оно какое?

— Это был просто голос.

— Привиденьев видят, а не просто голос.

И она потеряла всякий интерес к истории моей жизни. Тогда я продолжила для себя, просто чтобы не оставлять сомнений:

— Ты права, Салли, голос — это ж мог быть кто угодно. А Поля я увижу вряд ли, и уж точно не услышу, коли он давным–давно умер.

— Поль?

— Хоть я–то его и убила, вот уже двадцать лет с того. Как же это мог быть он? Сама понимаешь, он умер, куда ни кинь. Просто совпадение какое–то. А, Салли? И никто за мной не шел. Это я себе страшилку выдумала.

Но повернувшись к ней, я поняла, что рано расслабилась:

— Ты чего со своими волосами натворила? Торчат, как папашина борода.

2

Короче, можно сказать, что жизнь моя была спасена, потому что Салли ополоснула волосы кока–колой. Поясняю.

Накануне моей встречи с привидением мы прекрасно заснули под козырьком нашего «Шоппи», утрамбовавшись в картонные коробки, под баюкающий шепот жалостливых, а иногда презрительных и плоских комментарий разнообразных прохожих: ведь кого только не встретишь на Пигаль, даже громогласных фанатов, помешанных на мобильниках, которые пристраиваются в полуметре от вас, чтобы возвестить всему миру о каждой минуте своих передвижений, размышлений и времяпрепровождения, и плевать им, что рядом кто–то пытается урвать пару часов сна перед новым днем бессмысленного шатания, одурев от ядовитых выхлопов туристических автобусов и гудков очередного владельца недвижущегося средства передвижения, донельзя возмущенного тем, что какой–то другой кретин оказался в одном с ним месте и времени, чтобы создать пробку. Бодяга, одним словом. Пока я не проснулась первой от чего–то мокрого на шее, а поскольку череп мой заледенел, то на какое–то мгновение мне представилось, что мои мозги тают, как мороженое, которое забыли лизнуть.

Некоторое время я сражалась с коробками, чем сильно повеселила банду шпанят, которые только что вылили на нас остатки пенистой колы. Куда деваться, я глянула на так и не проснувшуюся Салли, промокнула ей лицо своим рукавом, подсунула под бок несколько газет, чтоб жидкость впиталась, и ни о чем таком не думала, пока в шесть утра не явились малышки из «Шоппи» готовить продуктовые витрины к открытию.

Вот тогда я и обнаружила всклоченную папашину бороду на голове у Салли, вспомнила дурную ночь и решила сняться с лагеря, потому что две такие ночи подряд — и ты ни к черту не годишься, а мой опыт подсказывал, что одна неприятность — только начало, жди продолжения.