Докер
Шрифт:
— Ах! — вздыхает Люся и тоже машет рукой.
— Нет, — говорит мать. — Ты не знаешь, какой у меня был муж. Никого и никогда я больше не смогу полюбить.
— Хотя бы ради детей, — говорит Люся.
— Нет, нет! — отвечает ей мать. — Во всех моих несчастьях виновата только моя коса, проклятая коса! Почему я не срезала ее в детстве?
— Дурочка ты моя, — говорит Люся и, обняв ее, целует в щеку. Оставив несколько папиросок на столе, она уходит, чтобы не разреветься.
Мать закуривает, что делает очень редко, и снова принимается
Во дворе тихо-тихо. Видимо, далеко за полночь.
Мне не спится. Я долго еще ворочаюсь в постели. Напрягаю память, чтобы ясно представить себе отца, но мне это удается с трудом — помню я его смутно…
Утром просыпаюсь очень рано, хотя сегодня воскресенье и можно поспать вдосталь. Мать тоже уже проснулась и, поставив на стол иконку с изображением Марии-богородицы, шепчет слова молитвы и усердно кладет поклоны.
Я иду в кухню, ставлю чайник на керосинку, чтобы напоить мать чаем. Возвращаюсь в комнату.
— Бог так несправедлив с тобою, почему же ты должна молиться? — говорю я матери.
Она испуганно машет руками:
— Нельзя так говорить о боге, сынок. Грех!
Но я ожесточен после вчерашнего ее рассказа:
— Можно! Никакого бога нет!
Мать бледнеет, каким-то отчужденным взглядом смотрит на меня.
— Нельзя так, сынок, нельзя. Грех!
— Нет, можно, можно! — стою я на своем.
— Ты мне причиняешь большую боль, сынок.
Но я этого не понимаю, и не хочу понимать, и все твержу одно и то же:
— Можно, можно, можно!
Я в бешенстве.
Вскакивает с постели Маро. Смотрит на меня ничего не понимающими, сонными глазами. Я приближаюсь к ней и кричу в лицо:
— А ты, дура, только и знаешь, что крепко спать!
— Что, что ты сказал? — Она хватает туфлю.
Во дворе раздаются какие-то крики. Мать настороженно прислушивается и прячет в ящик стола иконку. Я высовываюсь в окно.
Но в комнату уже на цыпочках входит Виктор. Увидев, что мы уже все проснулись, он от радости чуть ли не кричит:
— Гарегин, бежим на бухту! У папы ударил фонтан из скважины!
— Откуда ты знаешь! Кто сказал? — Я хватаю рубаху, сую ноги в сандалии.
— Только что приходил человек с промысла. Сказал, что папа и сегодня домой не придет, просит принести ему поесть. Правда, интересно, как это бьет нефтяной фонтан?
В комнату влетает Топорик.
— Ну, пошли? Я уже готов.
Я беру с буфета кусок хлеба, и мы выбегаем на балкон. Мать кричит мне:
— Гарегин, выпей чаю!
Виктор уходит домой, а мы с Топориком остаемся ждать его.
— Фонтан, фонтан! — раздается в разных концах двора.
Выходит на балкон Мармелад в одних кальсонах, волоча за собой простыню.
— А?.. Что?.. Где горит?.. — испуганно спрашивает он спросонья.
— Не горит! — Топорик смеется, — Фонтан ударил на бухте, Степан Степаныч. У Павлова! Там, где раньше добывали только грязь.
Натягивая на себя рубаху, выходит
— Слышали о фонтане? — обращается Мармелад к Нерсесу Сумбатовичу. — А говорили: «Нет нефти на бухте! Фонтаны, которые били в прошлом году, случайные!» Везет же большевикам!
— «Говорили, говорили»! — передразнивает его Нерсес Сумбатович. — У Павлова рано или поздно всегда бьют фонтаны. Не зря же Киров перевел его из Сабунчей на бухту.
Услышав этот разговор, Философ уходит с балкона, хлопнув дверью с такой силой, что звенят стекла во всем доме.
Напутствуемый бабушкой, Виктор появляется с узелком в руке, и мы идем на улицу.
До Азнефти нам надо дойти пешком — конка с улицы Зевина и с Набережной снята и там прокладывают трамвайные пути, — а дальше поедем конкой до Баилова.
Глава пятая
НАШИ СОСЕДИ
Первой у нас во дворе просыпается моя мать. Выпив стакан крепкого чая, она начинает работать. Если тора с рисунком, например в шахматных клетках или с каким-либо затейливым узором, тогда мать на клочке бумаги делает одной ей ведомые расчеты с многозначными числами. И никогда не ошибается. Ни на одну петлю!
Вторым в доме поднимается Вартазар. Когда он встает «с левой ноги», то двор метет не поливая, отчего пыль поднимается до самой крыши. Вартазара зовут «бглы пшик», что должно, видимо, означать — не то усатая, не то блудливая кошка. У него пышные усы; иные их называют фельдфебельскими.
Вскоре на весь двор начинает грохотать мережечная машина. Встала и Парижанка!
В это время многие уже спускаются с крыши, навалив на себя одеяла и подушки. Выглядят они чумазыми, как беспризорники, ночующие под котлами для варки асфальта. Это от сажи, которая за день толстым слоем ложится на крышу.
Взрослые спешат на работу, дети — в школу.
Первой к нам во двор приходит молочница Нюра. Это пышная, с огненным румянцем на щеках хохотунья, всегда одетая в яркий сарафан. Она молоканка, родом из наших мест, а потому с особой нежностью относится к моей матери, которая часто по ее просьбе гадает на картах. Нюра — молодая вдовушка двадцати шести — двадцати восьми лет, и мать гадает ей то на червонного, то на бубнового короля.
Я ставлю на подоконник кастрюлю, и Нюра наполняет ее до краев молоком.
— Когда я рассчитаюсь с тобою? — печально произносит мать.
— А когда вырастет Гарегин, — широко улыбаясь мясистыми яркими губами, весело отвечает молочница.
Легко подхватив два двадцатилитровых бидона, она идет по балкону и стучится к соседям.
Часам к десяти во дворе появляются братья-керосинщики Али и Аюб. Керосин они несут в пятипудовом бидоне, на заплечном длинном палане, обшитом кожей. Братья дают нам керосин тоже в долг и на вопрос матери: «Когда я рассчитаюсь с вами?» — отвечают по примеру молочницы: «Когда вырастет твой сынок, ханум».