Доктор Торн
Шрифт:
Именно по этой причине доктор выразил не столько удивление, сколько неодобрение, когда услышал, что сэр Роджер вознамерился доверить значительную долю невероятно огромного состояния неконтролируемой воле несчастного юноши.
– Свои деньги я заработал тяжким трудом, а потому имею право распорядиться ими так, как пожелаю. Какое еще удовлетворение они способны принести?
Доктор горячо заверил, что вовсе не собирается оспаривать законное право баронета.
– Вот увидите: со временем Луи Филипп образумится, – продолжил Скатчерд, понимая, что думает и чувствует
«Но что, если не перерастет пору бешенства? – спросил себя доктор. – Что, если дикий овес, который он так упорно сеет, истощит почву и не оставит сил для более ценного урожая?» Впрочем, говорить об этом вслух не имело смысла, поэтому он промолчал, позволив Скатчерду развивать маловероятную теорию.
– Если бы в молодости я имел возможность свободно погулять, то с годами не пристрастился бы к бутылке. В любом случае сын станет моим наследником. Мне досталась способность зарабатывать деньги, а вот способность их тратить обошла стороной. К счастью, сын получит возможность распорядиться богатством по своему усмотрению. Готов поспорить, что задерет нос выше, чем молодой Грешем. Насколько помню, они примерно одного возраста. Да и леди тоже так считает.
На самом деле сэр Роджер Скатчерд не питал особой любви к молодому Грешему, но можно смело предположить, что ее светлость относилась к молочному сыну едва ли не с более глубокой любовью и нежностью, чем к родному ребенку.
– Неужели не предусмотрите никаких мер против неразумных трат? Если, как все мы надеемся, проживете еще лет десять-двадцать, необходимости в защите не возникнет. И все же, составляя завещание, человек обязан иметь в виду внезапный уход.
– Особенно если, ложась спать, прячет под подушку бутылку бренди. Так, доктор? Но это врачебная тайна: никому ни слова.
В ответ доктор Торн лишь вздохнул: ну что тут скажешь?
– Да, я предусмотрел ограничение расходов: не позволю парню сразу все спустить и остаться без куска хлеба, – поэтому, начиная со дня моей смерти, передал в его полное распоряжение только пятьсот фунтов в год. Пусть делает с ними все, что пожелает.
– Пятьсот фунтов в год – это не много, – удивился доктор.
– Достаточно, чтобы не голодать, хотя я вовсе не собираюсь держать его в ежовых рукавицах. Если научится тратить разумно, получит все, что пожелает. Но основную долю наследства – поместье Боксал-Хилл, закладную на Грешемсбери, равно как и другие закладные, – я защитил надежным способом: они перейдут в полное распоряжение парня не раньше, чем в двадцать пять лет. А до этого возраста только вы будете решать, что позволить подопечному. Если же Луи умрет бездетным, не дожив до двадцати пяти, все перейдет к старшему ребенку Мэри.
Имелась в виду Мэри Скатчерд – сестра сэра Роджера, мать мисс Торн и, следовательно, жена уехавшего в Америку почтенного жестянщика и хозяйка большого семейства.
– К старшему ребенку Мэри! – повторил доктор, чувствуя, как на лбу выступает пот, и не имея сил совладать с бурей чувств. – Право,
– Никогда не слышал имени ни одного из ее детей.
– Уточните хотя бы, кого имеете в виду: мальчика или девочку.
– Понятия не имею. Могут быть только девочки или только мальчики. Наверное, девочка подойдет даже лучше, только вам придется проследить, чтобы вышла замуж за приличного человека. Вы станете ее попечителем.
– Что за вздор! – воскликнул доктор Торн. – Луи Филиппу исполнится двадцать пять уже через год-другой.
– Почти через четыре года.
– И ради бога, Скатчерд, постарайтесь сами не оставить нас на произвол судьбы так скоро.
– Был бы рад, доктор, но загадывать трудно: как уж получится.
– Даю десять к одному, что это положение вашего завещания никогда не вступит в силу.
– Верно, верно. Если умру я, то уж Луи Филипп поживет всласть. Просто решил кое-что предусмотреть, дабы сдержать мотовство, пока парень не поумнеет.
– О, совершенно справедливо. Совершенно! Я бы даже назначил более поздний срок, чем двадцать пять лет.
– А я нет. К этому возрасту Луи Филипп наверняка образумится. Не сомневаюсь. Ну вот, доктор, теперь моя воля вам известна. Если умру завтра, будете точно знать, что и как делать.
– И все же, Скатчерд, вы просто упомянули в завещании старшего ребенка сестры.
– Да, и на этом конец. Дайте мне документ. Хочу вам прочитать.
– Нет-нет, подождите! Старший ребенок! Надо определить точнее. Необходимо! Только подумайте, какое огромное значение могут иметь эти слова!
– Какого черта еще могу написать? Не знаю их имен, даже никогда не слышал. А старший есть старший, и все тут. Правда, может быть, учитывая, что я всего лишь железнодорожный подрядчик, надо было назвать младшего.
Скатчерд уже начал подумывать, что доктору пора уйти, оставив его в обществе Уинтербонса и бренди, но наш друг, хотя прежде очень торопился, сейчас вдруг погрузился в несвойственную медлительность: сидя возле кровати, положил руки на колени и сосредоточил задумчивый взгляд на стеганом одеяле. Наконец, глубоко вздохнув, произнес:
– Право, Скатчерд, необходимо определиться с туманным пунктом. Если хотите, чтобы я занялся завещанием, то напишите подробно.
– Но как же, черт возьми, можно написать подробно? Разве старший ребенок сестры не достаточно конкретное указание, будь то Джек или Джилл?
– Что сказал об этом ваш адвокат, Скатчерд?
– Адвокат! Неужели думаете, что я поставил его в известность о своих планах? Нет. Взял у него гербовую бумагу и образец формы, после чего оставил ждать в гостиной, пока мы с Уинтербонсом работали в соседней комнате. Так что все в порядке. Хотя писал Уинтербонс, делал он это в таком состоянии, что ровным счетом ничего не понимал.
Доктор еще немного посидел, изучая одеяло, а потом встал, собираясь уйти, и пообещал напоследок:
– Скоро навещу вас снова, может, даже завтра.