Доленго
Шрифт:
– Да, Сераковский, интереснейшая новость! Вы знали графа Леона Плятера, который пытался достать оружие, напав на транспорт?
– Прежде чем сесть на стул, Гогель смахнул с него воображаемую пыль надушенным носовым платком.
– Так вот, этого Плятера вчера наконец-то расстреляли в Динабурге... Ведь это абсурдно - идти на Россию с косами и охотничьими ружьями! На что вы надеялись, Сераковский?
– Он обратил к Зыгмунту свое постное, вытянувшееся еще больше лицо.
– На пароход "Уорд Джексон"? (Зыгмунт вздрогнул: "Неужели и здесь неудача?") Так его капитан был подкуплен еще в Лондоне, и русские военные корабли просто не пустили
На следующий день:
– К глубокому сожалению, вынужден огорчить вас, господин Сераковский.
– Гогель притворно вздохнул.
– Вчера повешен ваш соратник и друг Болеслав Колышко. Подумать только, раньше вас!
Сераковскому стало плохо, и он больше не слышал, о чем еще говорил Гогель.
Почтил своим присутствием опасного преступника и жандармский полковник Лосев, назначенный начальником особой следственной комиссии, образованной Муравьевым независимо от высочайше утвержденной просто следственной комиссии. Эта особая комиссия занималась делами, которые особенно интересовали генерал-губернатора. Заявлялись в палату и другие военные следователи. Все они чем-то были противно похожи друг на друга, все заговаривали с Зыгмунтом о его здоровье и задавали провокационные вопросы, на которые надо было отвечать очень осторожно.
На фоне этих людей князь Шаховской выглядел чуть ли не другом. Сегодня он явился с поручением от Муравьева передать Сераковскому нечто весьма важное.
Шаховской стал в позу и начал вспоминать, что именно велел передать его высокопревосходительство.
– Слушай!.. "Если господин Сераковский любит свою родину, если он хочет быть ей полезным, если он хочет предотвратить несчастье, резню, которая разрушает как Польшу, так и Россию, то пусть он напишет памятную записку о положении в стране и о том, что следует предпринять. Я прочту эту записку и передам ее императору".
– Но ведь у меня уже есть такая записка, - сказал Сераковский.
– Она называется "Вопрос польский" и находится в Петербурге. Жена может достать ее.
– Это надо сделать как можно скорее. Дядюшка очень торопится...
– Меня повесить?
– Не говори ерунды, Сераковский! Он все делает по справедливости, и если ты будешь вести себя хорошо...
– То есть если я стану предателем?!
– Сераковский покраснел от гнева.
– Ладно, перестань дурить! Тебе это вредно... Пиши записку, и я передам ее твоей жене... Да, еще новость. В Вильно граф Шувалов. Инкогнито!
– Он поднял кверху палец.
Несмотря на усиленную охрану, Сераковскому удавалось иногда передавать и получать письма. Сначала помог служитель, бородатый русский старик Васильев. Однажды, войдя в палату, он молча сунул что-то Зыгмунту под подушку и, ни слова не говоря, торопливо вышел. Под подушкой оказалась записка от Аполонии... Боже мой, она утешала его и признавалась в такой любви, что он чуть не задохнулся от слез, от жалости и нежности к пей... Теперь он мог написать ей несколько слов.
– Вот бумага и карандаш, - сказал Шаховской.
Сераковский написал Аполонии, что надо немедленно ехать в Петербург и побывать у Милютина и секретаря английского посольства Нитчела. "Помни, говори им не только обо мне, но и о том, что несколько сот человек находятся в том же, что и я, положении... Меня убьют, но возможно ли, чтобы убивали всех?"
Перед отъездом в Петербург Сераковская зашла к Гейштору, который встретил ее с притворным отчаянием на лице.
– Какое горе, какое горе, пани Аполония!.. Но чем я могу
– Он помолчал.
– Между прочим, во всем прежде всего виноват сам Зыгмунт. Он не захотел иметь дела с помещиками, вооружил их против себя, и это повлияло на ход восстания. Хотя другого от Зыгмунта и нельзя было ожидать. Вы не обижайтесь на меня, пани Аполония, но он поляк только по крови. По духу он русский, москаль. Родился на Украине, кончил русскую гимназию, учился в Петербургском университете...
– Гейштор загибал на руке пальцы, - восемь лет провел вообще где-то в Оренбургской губернии, затем опять Петербург, потом поездки за границу. Можно по пальцам подсчитать, сколько не месяцев, а дней он жил в самой Польше. Только наездами, уверяю вас, пани Аполония, наездами после заграничных командировок. В Вильно мы его тоже почти не видели. Приехал в конце марта, а в конце апреля уже...
– он запнулся, уже отошел от дел...
– Как вам не совестно, пан Гейштор! Как у вас поворачивается язык говорить такое!
– Аполония едва сдержала слезы.
Восьмого июня Сераковский почувствовал себя хуже. Рана заживала трудно, медленно, к тому же опять начались сильные боли, и осмотр показал, что раздроблено еще одно, третье ребро. Снова началась горячка.
– Завтра вас будут смотреть военные врачи, приехавшие из Петербурга, - сказал доктор Ляхович.
Сераковский встретил эту новость равнодушно, ему было безразлично, кто его будет смотреть.
Наступило утро. Всю ночь он провел без сна, лежа на спине, с открытыми глазами и думал об Аполонии, о своих "детях", как он мысленно называл повстанцев. Что с ними? Выстояли они или нет? Гогель хвастался, что начальник кавалерии Лобановский сдался в плен, что в Вильно Ганецкий устроил военный парад по поводу "разгрома шаек" и шел через весь город "с развернутым знаменем литовского воеводы". "Господи, неужели это правда?"
Врачей в палату вошло сразу четверо: надутый надворный советник Стакман, Ляхович и еще двое в военных мундирах, видневшихся из-под халатов. Сераковскому стоило немалого труда, чтобы совладать с собой и не выдать охватившего его волнения: перед ним были Погорелов и Городков, тот самый доктор, которого он встречал у Чернышевского. Как и Сераковский, оба они не подали виду, что знают Зыгмунта.
– Нужна повторная операция, - буркнул Стакман.
– Есть приказ генерал-губернатора скорее поставить на ноги этого больного.
Он сразу же удалился, за ним ушел Ляхович. Теперь можно было дать волю чувствам.
– Здравствуйте, Сигизмунд Игнатьевич!
– тихонько сказал Городков, протягивая руку.
– Ваш новый ординатор.
– Здравствуйте, Гавриил Родионович... Вот где нам довелось встретиться...
– Дай я тебя обниму... очень осторожно, чтобы не потревожить рану. Оказывается, я все-таки сентиментален. Сераковский...
– Погорелов тщетно пытался скрыть, как его растревожила встреча с другом.
– Теперь слушайте!
– Городков покосился на дверь и понизил голос до шепота.
– О вас хлопочут очень влиятельные лица. Есть ходатайство перед государем графа Суворова. Из достоверных источников известно, что английский посол направил письмо Милютину...
– Неужели им всем так нужна моя жизнь? Странно...
– Сераковский попробовал пожать плечами и поморщился от боли.
– Друг мой, что за разница, какие политические или другие цели преследуют сии важные особы. Важно, что они хлопочут о вас.