Долг
Шрифт:
– Старую... старую надо... живо!.. Скажешь... как фамилья.
– Моя-то?
– Ну?.. Твоя.
Старик словно забыл про страх. Он хозяйственно оглядел избу.
– Тебе на какую беду?
– Говори!
– Ну, Бакушев, Лексей Осипыч... ну?..
Он поднял кулаки (с ножницами и с остатком бородки в пальцах) и, глотая слюну, прошипел старику в волос. Ах, волосом этим, как войлоком, закатано все: глаза, сердце, губы, никогда не целовавшие детей. И речь нужно пронзительнее и тоньше волоска, чтобы...
– А я, скажешь, твой... сын!.. Семен... Семен
Он махнул на старика ножницами. Старик противно, словно расчесывая грязные волосы, крестился.
– Мне што... мы хрестьяне... наше дело... ладно, я старухе скажу... поищу. Ладно уж.
Скамья под телом Фадейцева словно смазана маслом. Нет, этак жирно вспотели ладони. Карнаухов оставил на столе портсигар. Фадейцев сунул его в трубу самовара ("кожаный, вонять будет", - подумал он), но обратно доставать не было силы. Он, тупо глядя на самовар, сбирал в гортани слюну сплюнуть, - и не мог.
А с оружием возможно было прорваться к какой-нибудь лошади. Ветер, вечер, холодная осенняя грязь.
Эх, научиться б вовремя заряжать револьвер!..
II
На минуту показалось - шел он сам, потом - шаги в стене, на потолке. Бред.
Вбежала старуха. Топот нескольких ног послышался в сенях. "К печке", - шепнул, задыхаясь, Фадейцев. Сразу не стало видно дверей, - печь же будто бесконечный кирпичный забор.
В остро распахнутую дверь озябший гортанный голос сказал быстро:
– Свету! Свету, и выходи сюда!
Казак с чубом телесного цвета поставил на пол крупный фонарь. Свеча там была желтая, восковая, церковная. Дергая тонким плечом, вперед выступил высокий человек.
– Красные есть, хозяева?
Он тяжело поднял руки: дула револьверов были похожи на забрызганные грязью пальцы.
– Где они?
– Убежали, родной, как поскакали до коней, так их будто смело... разве в других местах, моя изба - голубь... Сынка вот хотели увести, едва уговорил... мы, грит, так и так...
– Сын? Этот?
Из сеней нетерпеливо спросили:
– Увести, ваше... по такой роже, если судить...
– Я что говорил? Вмешиваться?
Хотя никто не шевельнулся, он отстранился локтем. Опять, чуть вздрогнув плечом, шагнул к Фадейцеву. Каждое его слово было ровное и белое, такое, как его зубы. От фонаря похожие на кровь, дрожали на жидких и длинных усах капли грязи. Он сунул револьвер назад в сени, холодная четырехугольная рука его нащупала пальцы Фадейцева. Спрашивая, он все время подымался вверх по кисти на грудь, на бока. Ногти его словно прокусывали платье. Он ощупал нижнее белье. Фадейцев любил махорку, сыпал ее не в кисет, а прямо в карман. Высокий достал щепоточку, понюхал и плюнул.
– Какого полка?
– Стального Путиловского третьего...
– Фамилия?
– Бакушев Семен.
– Доброволец?
– Никак нет, мобилизованный.
– В отпуску?
– Никак нет...
– Ранен? Дезертир? Документы?
В сенях подняли щеколду. Кто-то, гремя прикладом, спрыгнул с крыльца в грязь. В курятнике сонно-испуганно металась птица - казак резал к ужину. Лениво оглядывая стены, высокий человек легонько направил Фадейцева к дверям. Выравнялось несколько пар грубых сапог: проход был похож на могилу. Прямее винтовки не будешь. Он тянулся. Высокий был с револьвером: он держал его за спиной. Усы его висли над плечом Фадейцева, как сухая хвоя. Попробуй вырви револьвер.
Чтобы продвинуться ближе к окну, Фадейцев спросил:
– Проститься с родителями можно?
Фадейцев упал старикам в ноги.
Старуха завыла. Старик наклонился было благословлять его, но внезапно, причитая, пополз за сапогами высокого.
– Князюшка, я ведь твоего батюшку и мамашу-то знал во-о... одноутробнова-то? Трое суток как прибежал... на скотину болесть, ну, думаем - пообходит сынок городской... а тут в могилушку сыночка...
– Золотце ты мое, Сенюшка, соколик мой ясноглазый!
Высокий человек посмотрел хмуро в пол. Атласистое сало свечи капнуло ему на полушубок. Старик поспешно слизнул. "Эх, зря", - подумал Фадейцев, но высокому, по-видимому, понравилось. Он нагнулся.
– Вставай! Черт с вами, прощаю - мало тут дезертиров! Только смотри, старик, набрешешь - покаешься. Я зло помню...
Он не спеша двинулся к дверям, но, мельком взглянув на профиль Фадейцева, неожиданно быстро устремился к нему. Судорожно дергаясь плечом, он заглянул в глаза: Фадейцеву почудилось - веки его коснулись щеки. Он прижал одну руку к груди и закричал пронзительно:
– Что? Что?.. Фамилия? Снимай шапку!..
Фадейцев вспомнил - когда сказали "расстрелять" - он надел шапку. Она мала, чужая, прокисшая какая-то...
– Семен Бакушев.
Высокий провел по его волосам, с удивлением поглядел на глубокий шрам подле виска.
– Бакушев? Врешь!
Он неловко, словно в воде, мотнул головой.
– Ясно... да... Не помню Бакушева. В Орле был?
– Никак нет.
– Князей Чугреевых знаешь?
"Ты..." - с какой-то тоскливой радостью подумал Фадейцев. Посылая его в уезд, председатель губисполкома дал ему для сличения фотографическую карточку руководителя зеленых, генерала Чугреева. Там он был моложе, полнее. Брови слегка углом. Фотография эта лежала в чемодане, в подполье. Фадейцев припомнил, как мужики делают размашистые жесты. Он выпятил грудь и поднял высоко локти.
– Чугреевы? Господи! Да у нас вся волость...
– Врешь... все врешь, сволочь.
Солдат в алых наплечниках лепил на стол свечу.
– Пошел к черту!
Генерал и князь Чугреев, ловить которого комиссар Фадейцев мчался в каличинские болота, сидел перед ним, быстро пощипывая грязную кожу на подбородке. Была какая-то смесь щегольства и убожества в нем самом и в его подчиненных. Полушубок он расстегнул: зеленый мундир его был шит золотом (хотя оно и пообтерлось), а брюки были грубого солдатского хаки. Грязь стекала с его хромовых высоких сапог.