Долгая мелодия саксофона

Владимир Михайлович Тутыхин

Родился в 1955 году в Орле.

Учился на художественно-графическом факультете в Орловском пединституте.

В 1990 году закончил Литературный институт им. Горького (семинар драматургии).

Написал четыре книги: "Ячменная лепешка Диогена", "Платье Коломбины", "Шляпа для раба", "Осенний блюз".

Жаркий ветер нес с поля желанный аромат разноцветья. Солнце стояло высоко, и вокруг было совсем тихо, даже не было слышно звуков редких проезжающих машин,

наверное, они все проехали утром. Грубые, поношенные, с блестящими медными гвоздиками, солдатские ботинки на балюстраде как бы шагали под тихую, долгую мелодию саксофона. Бородатый пятидесятилетний человек сидел в плетеном кресле перед балюстрадой и внимательно смотрел на пыльную дорогу в поле. Он своими ботинками то закрывал от себя вид на эту дорогу, то открывал и пытался угадать хоть что-то про человека, приближающегося по этой дороге: «Вот зачем-то он идет по этой дороге сегодня? Откуда он идет? Кто он? По ней уже давно никто не ходит. До ближайшей деревни по этой дороге 15 километров, да и не ездят по ней уже давно, да и не ходят, да и совсем немного тропинок от этой дороги – а он идет. Ну да, он идет ко мне с какой-то благой вестью, и ветер обгоняет его, и уже давно принес эту весть мне, а я ее не слышу. Она запуталась в моей бороде и щекочет меня. Ха-ха-ха! Она уже щекочет меня. И я иду ему навстречу. Я уже в нетерпении расставляю руки для объятий. Я уже давно хочу обнять»… Подошедший официант спросил у бородатого наблюдателя:

– Аркадий Владимирович, ваш фаршированный заяц давно готов прыгнуть к вам на стол.

– Подожди, дождемся вон того господина.

Официант взял большой бинокль и быстро взглянул на дорогу:

– Вы всегда говорите: «товарища».

– Да, сегодня как-то вырвалось… А если это инопланетянин? Да нет, нет… Ах, как по земному он идет – плывет! Вот такой походкой я всегда хотел ходить, чтоб обойти все наши лесные тропинки. Сережа, рай – это лесная тропинка.

Вот как только ты с этим согласишься, то легко будешь вспоминать и петь в трудную минуту жизни веселую философскую песенку. И жизнь твоя станет…

– Да-да. Я ваш философский репертуар давно выучил… Пою эти песенки и любуюсь собой. Ха-ха-ха!

Официант взял гитару, сел рядом с Аркадием Владимировичем у балюстрады и запел:

Ключи от райских врат вчераПропали чудом у Петра(Все объяснить – не так уж просто).Марго, проворна и смела,В его кармане их взяла.«Марго, как быть?Не олухом же слытьОтдай ключи!» – взывает к ней апостол.Марго работой занята:Распахивает в рай врата(Все объяснить – не так уж просто).Ханжи и грешники гурьбойСтремятся в рай наперебой.«Марго, как быть?Не олухом же слыть.Отдай ключи!» – взывает к ней апостол…(Беранже. «Ключи рая»)

Но на этот раз Аркадий Владимирович не подхватил эту веселую песенку. Он хотел дорисовать понравившуюся ему картинку тенистой лесной тропы до приближения очень заинтересовавшего его путника:

– Ты среди высоких деревьев стоишь на щекочущей и покалывающей твои стопы травке… Нет, ты лежишь на травке и смотришь на быстроменяющиеся, замысловатые и узнаваемые рисунки облаков через макушки высоких деревьев… Вот эти картины только что появились, но ты уже видел их когда-то в своих снах… И стволы очень высоких деревьев – твои мысли, твои мечты и желания, твои руки, которыми ты касаешься и гладишь эти рисунки облаков… И ты лежишь целый день – пытаешься соединить свою жизнь со всей вселенной и смотришь на далекие и близкие звезды через качающиеся от ветра макушки темных деревьев, как будто это проносятся века… И тебе может показаться… И к тебе обязательно приходит чувство сопричастности творения всей вселенной. Да, это было очень, очень давно. И без тебя она не была бы вот именно такой: прекрасной вокруг тебя и пугающей тебя своей неизвестной бесконечностью – там даже нет твоей мысли…

– Да, да… Ваша корзинка для грибов уже целый год висит у барной стойки, и чего только вам туда ни накидали!.. Да, народец у нас разный, все больше шутники!

– А ты все плохое оттуда убирай. Или продавай, если это имеет какую-то

ценность! Ха-ха-ха! Вот ты мне напомнил: сегодня обязательно пойду за грибами, найду в лесу родник, полежу у него, услышу в его журчании ласкающие душу звуки!.. Ах, как человек иногда может соскучиться по ласковым речам. И он почти всегда знает, что это всего лишь чья-то лесть или просто форма вежливости…

– А год назад вы перед самым рассветом проснулись на этом биллиардном столе и тихим, жалобным, очень просящим, зовущим, умоляющим голосом пропели: «Официант, официант, официант»… И я был рядом. Вы выпили стаканчик вина, обняли меня, и мы вдвоем долго смотрели на последнюю, угасающую перед новым днем звезду. И вы плакали и заставили меня в моем блокноте записать стихотворение «Райское утро». Всего лишь три коротких строки: «Утро. Я жив. Я снова в Раю». И когда я вам показал всю страницу, то вы сказали, что это гениально: «Устрицы, стейки, мидии, виски, шампанское, дичь на вертеле, виски для всех, шампанское для всех, капуста квашеная, стерлядь запеченная»… И в то утро я поверил вам, что вы самый счастливый человек. На биллиардном столе вы лежали как в гробу. Вокруг вас было много цветов, которые вы собирались кому-то отослать, но все время забывали, кому. И мне самому захотелось стать счастливым человеком, как вы. Вот не отхожу от вас, слушаю ваши «речи о счастье не совсем счастливого человека». Вот я так и не понял: может ли человек быть несчастным в раю?

– Никогда не верь моему нытью. Каждая минута моей жизни – это мое счастье. Утро. Я жив. Я снова в строю. Перепиши.

– Да разве это не одно и то же? Вот это я уже запомнил.

На просторной, высокой деревянной веранде захудалого летнего ресторанчика на окраине города, кроме официанта и Аркадия Владимировича, никого не было. В тишине упал кий, прислоненный к биллиарду, что-то сказал попугай в клетке, похожее на: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась», из часов несколько раз появилась кукушка и опять спутала всем время. А идущего по дороге человека уже можно было хорошо рассмотреть. Его красная футболка была мокрая от пота, а светлые туфли и брюки были в дорожной пыли. На груди у него висел большой фотоаппарат в чехле, а в руке – маленький букет полевых цветов.

– Вот сколько бы ты, Сережа, меня ни фотографировал, я всегда на твоих фотографиях получаюсь каким-то неуклюжим медведем.

– Нет, Аркадий Владимирович, вы атлет, гимнаст, красавец, вы Аполлон, вы настоящий каменотес.

Путник перешел мосток над маленькой речушкой, разделяющей город и поля, снял с себя всю одежду, тщательно вытряхнул ее и сумел сам нырнуть в эту речушку с головой. И его долго не было видно. Но все спокойно и с улыбкой смотрели на гладь воды. И даже хотели, чтоб гладь сохранялась дольше… Над водой сначала показалась большая рыбина, а потом и сам радостный ныряльщик, который крепко держал эту рыбину в руках и что-то радостно кричал. Аркадий Владимирович встал и громко крикнул ему, чтобы он шел к ним и что они давно его ждут, и фаршированный заяц уже наполовину съеден льстивым, но очень умным официантом.

Солнце зашло за тучку, и все сразу изменилось. Все подняли головы вверх и увидели, что небо наполовину серое и даже фиолетовое. Но ветер гнал эту тучу вдоль солнца, и поэтому солнце на какое-то время то скрывалось, то появлялось. Очень крупные, но редкие капли дождя совсем недолго, но очень громко побарабанили по железной крыше веранды. С ветки дерева на веранду прыгнул большой рыжий кот, который привычно лег у клетки с попугаем, чтобы тот его подергал клювом за хвост. А по лестнице на веранду поднялась старуха в темных очках, которая себе никогда ничего не заказывала. Эта посетительница могла очень долго сидеть в одиночестве, пока кто-нибудь не угощал её вином и закуской. Иногда её приглашали к себе за стол, тогда она снимала очки и становилась улыбчивой, не многословной, но все же собеседницей. Сидя в одиночестве, она могла очень тихо напевать какую-нибудь песенку, иногда тяжело вздыхала и достаточно громко произносила: «Увы, все чувства лишь на срок». Иногда одиночество для неё становилось тягостным, и она ставила перед собой клетку с попугаем, которую сама же сюда и принесла, пустую винную бутылку, которую она как будто уже выпила, и начинала что-то рассказывать о своей жизни в третьем лице, поэтому сразу нельзя было понять, что это она рассказывает о себе. Все её звали Черной Вдовой за ее темные очки и темную одежду, хотя знали, что Раиса Юрьевна никогда не была замужем, но знали о ней точно только этот ее биографически факт. Поэтому всегда прислушивались к ее диалогу-монологу с попугаем.