Долгий сон

Райт Ричард

С трепетным упованием поднялись, хватая за сердце, звонкие голоса в пронизанный солнцем воздух:

Дева Мария, не плачь, не рыдай, Дева Мария, не плачь, не рыдай, Ибо сгинула рать фараонова. Дева Мария, не плачь. О, если бы мог я стоять На горе, где стоял Моисей, Ибо сгинула рать фараонова. Дева Мария, не плачь.

Пение

стихло, но Рыбий Пуп все стоял с затуманенным взглядом, и дыхание стеснилось у него в груди. Для него детство кончилось, он стал взрослым, и этот наивный напев разбередил ему душу своим несоответствием с тем, что ему приходилось наблюдать в домах Черного пояса. Он посмотрел, как учащиеся под удары колокольчика шагают в школу, и пробормотал, покачав головой:

— Попросили бы лучше, чтоб дева Мария поплакала о них, да подольше поплакала, потому что, видит Бог, круто им придется в этом мире…

При сборе квартирной платы самым тяжелым испытанием были женщины, они всегда стремились расплачиваться по крохам, один доллар сегодня, другой — в среду. Многие вообще не отпирали, пока он не просовывал под дверь требование освободить в пятидневный срок квартиру. Другие умоляли простить им в этот раз с тем, что в следующий они заплатят вдвое. Тайри предупреждал, что ему придется с этим столкнуться.

— Рассуди, Пуп, если ей в этусубботу негде достать пятерку, откуда же у нее в следующуювозьмется десятка? Не давай им спуску, гадюкам. Это такие изворотливые бестии — в штопоре спрячутся, не найдешь, от них даже тень не ложится, как от нечистой силы, до того черны душой, а уж пронырливы — сласть добудут из пряника и корочку при том не порушат… Задолжает она тебе, паскудина, полсотни долларов, ты потребуешь, чтобы она очистила помещение в пять дней, а она, не будь дура, пойдет да и подыщет другую квартиру. Тут, Пуп, одно железное правило — заставляй платить безо всяких. Действуй наверняка. Помни, мы черные, нам на белых жильцов рассчитывать не приходится. Значит, хочешь заработать — прижимай своих.

Попадались среди женщин и такие, которые были готовы заплатить за квартиру своим телом и, когда он стучался, уже поджидали его в полутемной комнате раздетые, крича ему с кровати в приоткрытую дверь:

— Войдите, мистер сборщик!

И он заходил, вдыхая тяжелый воздух, делая вид, будто не замечает попыток женщины его соблазнить. Он знал, что стоит хотя бы на миг показать ей, что он все видит, как ее старания удесятерятся. А дотронься он до нее, и не видать ему платы за квартиру как своих ушей. Поэтому в ответ на все плотоядные заигрывания он только твердил:

— Время дорого, мэм, я жду денег.

Кончалось тем, что одни говорили:

— Да вот они, под дорожкой на комоде.

А другие:

— Они тут, у меня под подушкой. Вам нужно, вы и доставайте.

И он шарил под подушкой, стараясь не встречаться глазами с зазывающим цепким взглядом женщины.

Да и Мод Уильямс, верная обычаям своего древнего ремесла, вечно торговалась, норовя подсунуть ему вместо денег — ну пусть половины, ну четверти, ну десятой части того, что с нее причитается, — новую девицу.

—

Эй, Би! — выкликала она кого-то из спальных лабиринтов своего деревянного помещения. — Би! Выдь сюда!

И желтокожая складненькая Би послушно выплывала в чем мать родила, глядя на него как ни в чем не бывало широко открытыми глазами.

— Что, мэм, — врастяжку говорила Би.

— Ну, Пуп, видал ты когда-нибудь в жизни такую красотку? — спрашивала Мод.

И Би — Марта, Клара, Айрин — одаряла его милой улыбкой.

— Девочка славная, Мод, но я-то пришел получить деньги, — говорил он.

— Нет, вы послушайте, как он разговаривает! — прикидывалась уязвленной Мод. — И что только сделал Тайри из парня! Ступай к себе, Би. Чего уж тут, если человек не понимает, что есть хорошего на свете.

В конце концов она задирала подол, спускала с толстой черной ноги чулок, вытаскивала пачку зеленых бумажек и отсчитывала ему в руку доллары, еще хранящие тепло ее тела.

— Знаешь, Мод, не всякий стал бы браться руками за эти деньги, если б увидел, откуда ты их достаешь, — как-то заметил Рыбий Пуп субботней ночью.

— Хе-хе, — заквохтала Мод. — К денежкам грязь не пристает, сынок. — Она хитро покосилась на него. — Ох и деловой ты малый, Пуп. Ничем тебя не собьешь, да, сынок? Только когда-нибудь я тебе предъявлю такую девочку, что у тебя все вылетит из головы, чему тебя учили в воскресной школе. Не родился еще тот мужчина, чтобы его никакаяне занозила. Пускай он хоть сто раз женатый и никогда жене не изменял, а придет такой день, что и он не удержится. Тут все зависит, какая она будет из себя и какой на него нападет стих… Тебе-то, известное дело, оно уже не в новинку, не то что в ту первую ночь, когда Тайри тебя приволок…

— Ничего он меня не волок! — возмутился Рыбий Пуп.

— Притащил за шиворот, словно кутенка мокрого, — закатывалась Мод. — Но погоди, ты у меня еще оступишься. Будет ночка, я тебе выведу такую, что для тебя на ней весь свет сойдется клином… Уж и посмеюсь я тогда вволюшку!

Постепенно Рыбий Пуп черствел под прикрытием неизменной улыбки, пряча за сочувственными интонациями цинизм, выработал в себе привычку взирать на людское убожество с нарочитым безразличием, научился скрывать порывы, рожденные состраданием, потому что иначе собирать деньги с жильцов было бы невозможно. С Глэдис ему удавалось видеться лишь урывками, мимоходом. Зато, когда этот жуткий первый месяц подошел к концу, Тайри объявил, обнимая его:

— Я, Пуп, с тобой буду говорить как проповедник, елки зеленые! «Похвально, сын мой!» Выдержалиспытание! Я прямо понять не мог, как это тебя хватает. Швырнул тебя в воду — дай, думаю, посмотрю, потонет или выплывет. Выплыл,стервец. Надо теперь дать тебе маленько оклематься. Четвертое июля на подходе… Бери себе отгул денька на два и проветрись, отведи душу.

— Пап, я себе приглядел старенькую машину. Ты не посмотришь, как она тебе…

— Пускай Джим посмотрит. Он разбирается в машинах. Если скажет, что дело стоящее, купи. Но раскошеливаться будешь сам, мое дело тут сторона.