Долина бессмертников
Шрифт:
— Вообще-то ты прав, Харитоныч, — сказал он. — Трогать могилы не разрешается. Только случай-то здесь особый, такой, что шибко и говорить нельзя.
— Ну? — Харитоныч придвинулся поближе. — Какой же случай-то?
— Не знаю… боюсь я…
— А ты не бойся. Я ведь никому…
— Ладно, Харитоныч, только смотри! — Олег понизил голос, опасливо оглянулся. — В тайных книгах сказано, что тут похоронены люди с песьими головами…
Харитоныч издал невнятный звук, вроде хрюканья, и выронил кружку.
— Мать честная! Откуда ж они взялись?
— Никто этого не знает,
— Верно, — согласился Харитоныч, ошалело глядя на Олега. — Ну, дела-а!..
— Только никому, слышишь? — еще раз предостерег Олег и со спокойной душой отправился спать.
Должно быть, старик, вопреки обещанию, все же что-то сказал Хомутову, потому что начальник отряда на следующий день, во время перекура, спросил у Олега:
— Ты что-нибудь говорил Харитонычу? Он мне сегодня какие-то странные намеки делал.
— Да ничего особенного. Правда, пофантазировал немного, но, наверно, дед не так понял.
Он сидел на дне раскопа и, привалившись к стене, благодушно жмурился на солнце, как кот после удачного посещения хозяйских кладовых.
— Странно… — пробормотал Хомутов. — Я, говорит, знаю, у вас есть тайные книги…
— Гляжу я на вас, Прокопий Павлович, и удивляюсь, — Олег поспешил переменить тему разговора. — На раскоп вы приходите, ей-ей, как на богослужение. Одеты всегда так, что хоть сейчас на международный симпозиум. И в раскопе торжественность, будто в храме.
— Археология не терпит неряшливости. — Хомутов польщенно пригладил усы. — Возможно, я дома не всегда умею поддерживать порядок, но в раскопе у меня должно быть чисто. Таково мое неизменное правило. Профессор Граве учил этому вашего покорного слугу.
Хомутов с удовольствием оглядел гладенькие стены, щегольской аккуратностью наводящие на мысль об украинских мазанках.
— Да и как же иначе? — он пожал плечами. — Я, брат, вырос в деревне и знаю, как относились к своему ремеслу старые мастера-кузнецы. Не дай бог, если кто ненароком сядет на его наковальню: хорошо, если нахал просто получит по шее, а то и зубов мог недосчитаться. Вот оно как… Кстати, Олег, ты хоть бы колпак себе из газеты сделал. Напечет ведь голову.
— Неохота. И так сойдет, — расслабленно отозвался поэт, разглядывая ладони с затвердевшими уже мозолями: за день приходилось перебрасывать не одну сотню тазов.
— Гигантский ленивец! — Лариса, в шортах и пестрой блузе с короткими рукавами, старательно выравнивала стены. — Есть такой зверь в Южной Америке. Говорят, он до того малоподвижный, что в сезон дождей на нем вырастает трава.
— Что поделаешь, таков наш модус вивенди, — смиренно ответствовал Олег.
— Модус вивенди… образ жизни, — перевел с латыни Хомутов и пожевал губами. — Что ж, может, это и хорошо. В археологии неторопливость предпочтительнее поспешности…
— Вот так! — Олег скорчил Ларисе рожу, зевнул и пробурчал: — Шорт побери, шорты купить, што ли?
…За месяц Олег нагулял довольно густой загар, хоть и не сравнялся в этом с юными туземцами, которые тропическим своим оттенком могли потягаться
— Ткань сработана гроде-нап-левым переплетением… по типу бархатного построения… — сонно бормотал он, лежа в палатке. — Полоска соткана в ки-пер-ном переплетении нитей со счетом тринадцать на тридцать три… Бархатное построение… Надо же!
Глаза начинали слипаться, строчки туманились, и Олег откладывал книгу. Вспоминался Афтэков. „Все же молодец Валерка, что выпихнул меня в поле, — сквозь дрему думал Олег. — Неплохо я здесь нервы подлечил… да и здоровьишко, чувствую, поправилось. Теперь пора и домой, надо за работу садиться… И Эльвира, бедная, скучает…“ Эльвира теперь снилась ему почти каждую ночь. То он видел ее хлопочущей на кухне, в домашнем платье и фартучке, то совершенно нагой среди красноватого полумрака их спальни, то среди праздничной толпы, одетой в какие-то сказочные струящиеся одеяния, и неизменно от нее исходило ощущение тепла, покоя и обволакивающей неги.
Вылезая по утрам из теплого спального мешка в холод сырой от росы палатки, Олег с удовольствием предвкушал, как вернется домой, к Эльвире, в привычную и уютную обстановку, надежно огражденную от всяческих неустройств и досадных случайностей. Лишь одно несколько отравляло приятную эту мысль — все то же воспоминание о предрассветном бдении на балконе, притаившееся где-то в глубине души, как домовой в подвале вполне благополучного снаружи особнячка. Но „подвальную“ возню Олег усмирял могучим заклинанием: „Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…“
Однажды вечером в палатку поэта явился самый младший из юных туземцев, прозванный за маленький рост „Карлсоном, который живет на крыше“. Этот самый Карлсон посопел, поерзал и вдруг выпалил:
— А я вас знаю!
— Вот так совпадение! — очень серьезно отозвался Олег. — Я ведь тоже тебя знаю и как раз хотел тебе сказать.
Карлсон хихикнул:
— Нет, правда… Я вас видел зимой.
— На крыше?
— Не, по телевизору. Вы стихотворения пишете, да?
— А ты, брат, не путаешь? — спросил Олег, проклиная в душе голубые экраны.
— Не-а… И Боря тоже говорит, что он вас помнит.
— Н-да… Границы моей славы, оказывается, гораздо обширнее, чем я предполагал, — пробурчал поэт. — Слушай, Карлсон, я написал всего одно стихотворение: „Буря мглою небо кроет…“
— Не, это Пушкин написал! — радостно уличил его Карлсон.
— Ну и что? А я переписал и отнес на телевидение. Меня и показали: вот, мол, человек, который красивым почерком написал стихотворение Пушкина.
— Не обманете, не обманете! — заверещал Карлсон. — Вы тоже пишете!