Долина бессмертников
Шрифт:
— Модэ мертв, — уверенно заявил Бабжа, облизывая пальцы. — Яньчжи даже не пытается скрывать своей радости. Весел и Сотэ, хотя и старается не показать этого… Гийюй, напившись пьян, грозился давеча зарубить государственного судью… Да, убить восточного чжуки, пусть даже руками бритоголовых, — это не шутка. Шаньюй боится содеянного, недаром половина его тумэня уже два дня как окружила ставку, а вторая половина стоит поблизости. Гийюй кричал, что вызовет-де свой тумэнь. Многие князья тоже в гневе… но до прямого мятежа
— Выходит, чжуки помышляет отложиться? — недоверчиво прищурился Бальгур. — Или же не прочь сбросить Туманя?
— Ничего он не помышляет! — буркнул Бабжа, раскалывая кости и с аппетитом высасывая из них мозг. — Что ты, чжуки не знаешь, что ли? Застольные крики, и ничего больше.
Он налил еще, выпил и осторожно покосился на горестно потупившегося старого князя.
— Чжуки молод, горяч, — пробормотал Бабжа словно бы про себя. — Не понимает, что его могут зарезать, скажем, этой же ночью.
— Гийюя-то? — Бальгур уже не раз убеждался, что хитрый толстяк о многом знает наперед, поэтому сразу же насторожился, но виду не подал.
— Ты не веришь мне? — обиделся Бабжа, уже изрядно подогретый молочной водкой. — Ослеп ты, что ли, князь? Это тебе не старое время, нынче в ставке шаньюя любого из нас могут зарезать, и Совет князей промолчит.
— Видишь ли, — спокойно заметил Бальгур. — Тебя или меня еще можно зарезать, но западного чжуки, третье лицо в державе? Не знаю, не знаю…
— Третье лицо в державе сейчас Сотэ, а второе — яньчжи. — Бабжа хладнокровно долил себе из кувшина. — А Гийюя все-таки убьют.
— Я всегда тебе верил, Бабжа, — как можно равнодушнее сказал Бальгур, — но сегодня…
— Хорошо! — решился вдруг все более хмелеющий Бабжа. — Ты, конечно, знаешь, что моя жена из рода Сюйбу. Родной брат ее ходит в нукерах у Сотэ. Минувшей ночью он стоял в карауле у юрты государственного судьи и видел, как к нему провели двух незнакомцев. Этот нукер осторожно приблизился к юрте и услышал, что речь идет об убийстве Гийюя. Теперь-то ты веришь?
— Когда его должны убить — сегодня ночью?
— Да, но об этом никому, слышишь?
Бальгур кивнул, разглядывая возбужденного толстяка. Хитер Бабжа, хитер — проговорился-то он с умыслом, а вовсе не спьяну. С одной стороны, он, конечно, опасается становиться государственному судье поперек дороги, но с другой, — понимает, что гибель Гийюя, души и опоры княжеской вольницы, означает усиление шаньюя и Сотэ, конец самостоятельности родовых предводителей, которые уже не смогут держать себя в Совете с прежней независимостью…
Когда Бабжа, с трудом переставлявший ноги, уехал к себе, Бальгур велел подать коня и не торопясь порысил к юрте Гийюя.
В юрте пировали молодые князья и княжичи. Увидев старого князя, Гийюй радостно взревел:
— Большую чашу для почтенного князя Бальгура! Он собственноручно поднес Бальгуру наполненную до краев чеканную серебряную чашу, которую глава рода Солин, по обычаю, принял двумя руками, отлил на землю — духам предков, чуть пригубил и с поклоном вернул хозяину.
— Почтенный Бальгур! — нетвердо заговорил Гийюй. — Ты старше всех нас, кто сидит здесь. Скажи, зачем шаньюй вызвал в ставку свой тумэнь? Замыслил поход? Но тогда почему об этом не знает Совет князей? Что, спрашиваю я, делается в державе Хунну?! — вскипел он вдруг. — Модэ, восточного чжуки, отдали заложником бритоголовым. Кто отдал — Совет? Нет! Все решили яньчжи, Сотэ и шаньюй. Если так, то я тоже могу своей властью западного чжуки отдавать людей в заложники. Хотя бы вот его отдам юэчжам или дунху! — рявкнул Гийюй, указывая на племянника Сотэ, молодого князя богатырского сложения.
Гости захохотали. Кто-то крикнул:
— Лучше уж самого государственного судью! Оскорбленный племянник, выхватив меч, вскочил на ноги.
— Глупец! Кто вынимает на пиру оружие? — загремел Гийюй, схватил зажаренную целиком баранью тушу и с такой силой запустил ею в племянника государственного судьи, что сбил его с ног. Началась общая свалка.
Выбравшись из сотрясаемой возней и криками юрты, Бальгур некоторое время наблюдал за нетрезвыми нукерами Гийюя и дивился беспечности молодого князя.
В сумерках Бальгур позвал в юрту начальника своих нукеров и дал ему подробное указание.
В эту ночь старый князь не спал. Набросив на плечи поношенную барашковую шубу, он то грел над огнем руки, то выходил из юрты и подолгу вслушивался в ночь. Ставка долго не могла угомониться: шумели гуляки, скакали из конца в конец рассыльные, веселилась молодежь, ржали лошади, гасли и снова загорались костры. Созвездие Семи Старцев повернуло уже на вторую половину ночи, когда наконец наступила тишина, нарушаемая лишь лаем собак да отдаленным топотом табунов…
Бальгур в несчетный раз подбросил в огонь кизяку и прилег на кошмы. Наверно, он задремал, потому что не слышал, как окликнули кого-то нукеры, а потом к юрте, стараясь не шуметь, подъехало около десятка верховых.
— Князь!
Мигом сбрасывая дремоту, Бальгур сел на кошмах. У входа стоял начальник нукеров.
— Рассказывай, — потребовал князь.
— Их было двое.
— Да.
— Как ты велел, мы взяли их бесшумно…
— Да.
— Связали, надели на головы кожаные мешки…