Долина бессмертников
Шрифт:
— Вот он, апофеоз, воплощенный символ слепого повиновения. Трупы повелевают живыми!..
Должно быть, последнее Олег выкрикивает, потому что немного спустя в палатку врывается запыхавшаяся Лариса.
— Что с тобой?! Ты заболел, Олег, милый?
Он в каком-то полубреду, полусознании обнимает ее, опускается в полнейшем изнеможении на колени и, содрогаясь, надолго приникает ледяным лбом к ее горячему даже через плащ телу.
— Да, черт побери! — хрипло говорит он наконец. — Не знаю, как на Марсе, но на Земле, слава богу, жизнь еще есть!..
Он встает, некоторое время молчит, сжимая обеими руками пронизанную болью голову, потом делает шаг к выходу, невнятно бормоча:
— Извини,
— Опомнись, ты и так у себя! — останавливает его Лариса. — Совсем довел себя. Отдохни…
Обняв, она подводит его к раскладушке, укладывает и, постояв над ним в нерешительности, тихо выскальзывает из палатки. Олег даже не замечает этого. Он лежит, слепо глядя в темноту, и мысли его снова уносятся вспять, в Срединную Азию второго века до новой эры…
— …После сего государь скончался, — продолжал Сяо Буюнь. — Чжао Гао скрыл его письмо, ибо знал, что Фу Су, опираясь на войска, приведенные им в столицу, взойдет на престол и сделает Мэнь Тяня, который всегда держал его руку, чэн-сяном. Чжао Гао, хотевший сам стать главным советником, решил воспрепятствовать сему и взял сторону косноязычного и безвольного Ху Хая, второго сына императора. Он уговорил Ху Хая, обвел вокруг пальца Ли Сы и сочинил другое письмо, в котором император повелевал Фу Су покончить с собой, а Мэнь Тяня — казнить…
При этих словах Гийюй мгновенно навострил уши.
— Получив письмо, запечатанное императорской печатью, — горестно повествовал далее бо-ши, — Фу Су как почтительный сын перерезал себе горло клинком, присланным вместе с письмом. Мэнь Тяня арестовали и посадили в тюрьму в Янчжоу. После сего Ху Хай унаследовал престол под именем Эр Шихуанди…
— Стой! — взревел чжуки. — Так Мэнь Тянь больше не глава войск? Жаль!.. Давно хотелось мне встретиться с ним и рассчитаться за Великую Петлю! Где он, говоришь, — в Янчжоу? Хорошо, я его и там найду!.. А кто нынче вместо него?
— Слышал я, некий Ван Ли… — робко пискнул Сяо.
— Не знаю о таком, — задумался Гийюй. — Он что, очень опытный воин, этот Ван Ли?
Сяо растерянно вздернул плечами:
— Мне ли об этом судить…
— Какая разница — Мэнь Тянь или Ван Ли… — заговорил вдруг Бальгур, тоскливо глядя в сторону. — Дело не в них и даже не в том, как зовется император — Цинь Шихуанди или Эр Шихуанди… За Великой степью все еще стоят в боевой готовности тридцать тумэней войск.
А самое главное — по-прежнему существует требование слепого повиновения, и людям приходится подчиняться. Так ведь, бо-ши?
Старый учитель письма и чтения судорожно глотнул, закивал головой.
Гийюй хотел что-то сказать, но раздумал и только махнул рукой, давая Сяо знак продолжать. Тот повиновался с заметной неохотой.
— Чжао Гао, — понуро вспоминал он, — имея после заговора в Шацю большое влияние на нового государя, посоветовал ему истребить всех его братьев и ближайших родственников. Государь послушался. Ввели новые законы, по жестокости своей превысившие даже старые. Людей казнили публично и разрывали на части прилюдно. Во всех уголках империи свирепствовали юйши, инспектирующие чиновники, их уши торчали из каждой щели. За провинности и просто за неосторожное слово налагались страшные наказания, как-то: обрезание носа, разрубание коленных суставов, вырывание ребер, разрывание лошадьми, четвертование, разрубание по поясу. Счастлив был тот, кого просто обезглавливали. По дорогам гнали нескончаемые толпы осужденных, которые, по обычаю, были одеты в красные рубища, обриты, закованы в кангу и железные ошейники. Налоги возросли в двадцать раз. Жители разорялись, в великом множестве попадали в долговое рабство, ими торговали наравне
36
То есть, представ перед императорским престолом.
37
Вызвал монарший гнев.
— Кто этот Фу Юэ, о котором ты говоришь? — спросил Бальгур.
— О, это очень древняя история, — оживился Сяо. Теперь его глаза не казались подслеповатыми. В них засияла радость. — Тысячу лет назад в стране Инь жил царь У Дин. Однажды во сне к нему явился человек, назвавший себя Юэ. И человек этот говорил мудрое. Наутро У Дин призвал к себе всех своих чиновников и ученых, но не было среди них никого, кто походил бы на мудреца Юэ. Тогда царь приказал разыскать этого человека. После долгих поисков его нашли среди каторжников в местности Фу. У Дин долго говорил с ним, испытывая его мудрость, и понял, что перед ним тот, кто приходил к нему во сне. Тогда царь поставил его своим советником. Рассказывают, после этого царство Инь сделалось сильным и процветающим. Мудрецов и честных людей перестали ссылать на каторгу. Народ зажил счастливо, без страха. Так пишут в древних книгах…
Сяо умолк и, неохотно отрешаясь от старины, вернулся к нынешним бедам:
— О, что я изведал на строительстве Долгой стены! Рассказ мой об этом исторг бы слезы из камня вечности — нефрита, был бы долог, как та проклятая стена, и горек, как „Сказание скорби и гнева“ великого Цай Юаня!.. Но не легче был и мой путь к избавлению после того, как мне и еще нескольким несчастным удалось бежать. Мы скитались по бескрайним степям, питаясь червями и травой, несъедобной даже для верблюдов. Умирая от жажды, слизывали по утрам росу с холодных камней. А как страшна пустыня! Воистину прав был великий Цай Юань, сказавший… — тут Сяо, закрыв глаза и мерно раскачиваясь взад-вперед, затянул речитативом:
Повсюду там зыбучие пески,Вращаясь, в бездну льются громовую.И помощь ниоткуда не приходит.Пустыне необъятной нет конца…На последнем слове он всхлипнул, уткнулся лицом в ладони и окаменел. Молчали и князья, со вниманием выслушавшие до конца стихи великого поэта, которые бывший учитель мгновенно перелагал на хуннский язык. Некоторое время в юрте стояла тишина. Потом Бальгур, кашлянув, спросил:
— Этот человек, которого ты трижды назвал великим, он — жив?
Сяо медленно — словно бы с трудом приходя в себя — отнял от лица ладони и ответил не сразу:
— Нет, мудрый князь. Великий Цай Юань бросился в реку Мило и утонул, не в силах выносить зрелища народных бедствий и страданий. Случилось это восемьдесят лет назад…
— Это хорошо, — одобрительно заметил Бальгур. — Я бы не хотел, чтобы великий сказитель, пусть даже чужеземный, мог случайно пасть от мечей моих воинов… А ты тоже сказитель?
— Если я и сказитель, — печально отвечал старый беглец, — то совсем маленький. Тень от тени великого Цай Юаня, прах от праха его…