Дольмен
Шрифт:
– Все, что не имеет прямого отношения к следствию, останется между нами, даю слово.
Она пронзила его взглядом, который он с честью выдержал. Мать Мари вздохнула, тяжело опустилась на стул и, не находя больше применения рукам, положила их на стол из навощенного дерева, после чего степенно продолжила свои воспоминания:
– В день, когда Ивонна Ле Биан пришла сообщить Артюсу, что она от него беременна, Эрван слышал, как грубо обошелся с ней отец, перед тем как вышвырнуть ее на улицу. Тогда он вошел к Артюсу и вступил с ним в перепалку. Это было ужасно! Артюс обожал старшего сына, а
– Почему «несчастный Пи Эм»?
– Пьер-Мари обожал мать. И чувствовал себя очень одиноким. Я хорошо помню, как он часами плакал. Артюс же запрещал мне его утешать. Надо признаться, я не всегда слушалась. Бедный, бедный малыш! Немудрено, что он рос болезненным, страдал ночными кошмарами, приступами сомнамбулизма, потерей памяти. Что я могла сделать? Мне горько вспоминать обо всем этом.
Она встала, собрала чашки, давая понять, что беседа и так слишком затянулась. Ферсен поблагодарил и стал прощаться.
– Простите, но я хотела бы пару слов сказать дочери.
Он кивнул и вышел. Жанна закрыла за ним дверь и вынула из ящика буфета предмет, который Мари сразу узнала.
– Сегодня ко мне заглянул парень из Французской федерации парусного спорта и передал это.
Она показала дочери, предварительно ее открыв, маленькую коробочку из красной кожи. Сверкнуло золото обручальных колец.
– Он пришел выразить тебе их общее соболезнование. Среди вещей Кристиана оказалось и это.
Жанна подошла поближе, протягивая футляр Мари. Дочь попятилась, отвела взгляд и направилась к двери, точно спасалась бегством.
– Пусть лучше это побудет у тебя.
Когда Мари села на сиденье рядом с Ферсеном, тот по ее молчанию и напряженному виду догадался, о ком шла речь. Он взял Мари за руку, но та быстро ее отдернула, и он, проследив за ее взглядом, увидел, что на кухне опустилась занавеска.
Воздержавшись от комментариев, Люка нажал газ и, чтобы отвлечь ее от тяжелых мыслей, решил вернуться к расследованию.
– Я навел справки в военном архиве. Эрван не погиб на поле брани, как об этом свидетельствует надпись на его могиле. Старший сын Артюса никогда не воевал в Алжире. Не стоит ли нам как следует расспросить это старое чудовище?
Мари улыбнулась, на этот раз она сама взяла руку Ферсена и крепко ее сжала.
– Да, все так, – сдержанно ответил Артюс, не выказывая волнения.
Старик
Артюс смерил их высокомерным взглядом.
– В таких семьях, как наша, необходимо было соблюсти приличие, а не объявлять публично, что сын оказался трусом и не пожелал сражаться на войне. В действительности Эрван глупо погиб в Дублине в автомобильной катастрофе.
При упоминании о столице Ирландии Мари и Люка вздрогнули.
– В Дублине? Что он делал в Ирландии?
– Понятия не имею. К этому времени мы уже окончательно разошлись с сыном.
Оба почувствовали то легкое возбуждение, которое обычно служило знаком, что они нащупали интересную деталь. Майор постарался не упустить нить разговора:
– Какова связь вашей семьи с Патриком Рианом?
Старик непритворно изумился. Он заставил Ферсена повторить вопрос, в котором явно не видел смысла.
– Риан был дважды приглашен на ужин в замок но настоянию Армель, которой не терпелось познакомиться с писателем поближе.
– Однако Риан начертил на стене тюремной камеры, в ко горой сидел много лет, эмблему Керсенов, – сказала Мари, не отрывая глаз от старика.
– Вы уверены? Ничего не понимаю, все это странно…
– Ивонна Ле Биан утверждает, что в событиях, связанных с кораблекрушением, спровоцированным детьми в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, вы приняли самое активное участие. И присвоили большую часть золотых слитков.
На этот раз они задели его за живое. Прежде чем ответить, он взял паузу.
– Она говорит ерунду. В следующий раз Ивонна еще что-нибудь выдумает, дабы меня опорочить. Ее объяснения ничего не стоят, вы это скоро поймете.
– Мы устроим очную ставку, как только ее состояние улучшится.
– Я в вашем распоряжении. – Им показалось, что по лицу старика пробежала тень улыбки.
Вскоре они поняли смысл этого мимолетного изъявления довольства: Артюс прекрасно знал, что очной ставки не будет.
Не прошло и двух часов, как он побывал у Ивонны. Разрешение на короткий визит к больной он получил у своего друга Дантека. Артюс настаивал на свидании, чувствуя, что это их последняя встреча. Они долго смотрели друг на друга, молча переживая заново недолгие часы, проведенные вместе. Ивонна заговорила первой:
– Артюс, ты – чудовище!
– Возможно. Ты и я – мы оба чудовища Ланд.
У обоих мелькнула одна и та же мысль, которую Ивонна выразила едва различимым шепотом:
– А ведь я тебя любила!
Ни он, ни она не поверили тогда в любовь. Из гордыни. По мнению Артюса, прекрасная разносчица хлеба, соблазнившая его, могла сделать это только ради денег и титула, ее беременность была лишь банальной ловушкой. Ивонна же ненавидела себя за то, что по уши влюбилась в аристократа, неспособного смотреть на бедную девушку иначе, как на шлюху.
Никогда не признаваясь себе, оба любили, страстно, пылко, и эта невысказанная любовь разрушила их, обратилась в ненависть, которую унаследовали их дети, заплатившие за их союз слишком дорогую плату.