Дом, в котором...
Шрифт:
— В историях болезней, хранящихся в Могильнике, — мужественно начинаю я, — имеются специальные наклейки. Желтые, синие и красные. Их же вклеивают в личные дела. Не буду сейчас рассказывать о желтых и синих, но одна красная полоска означает, что ты асоциален и неуравновешен. Две — что склонен к суициду и нуждаешься в усиленном контроле психотерапевта. Три — что страдаешь неизлечимым психическим расстройством и нуждаешься в стационарном лечении, которого Дом тебе предоставить не в состоянии.
Курильщик хмурится, пытаясь припомнить,
— Одна, — говорю я ему. — Раз тебя выставили из группы — почти наверняка. Но одна есть практически у каждого, так что не переживай. У нас без нее обошелся только Толстый.
— А у Лорда их?..
— Три. И боюсь, на этот раз, если не случится чуда, кто-нибудь обратит на это внимание.
— Так он шизофреник, да?
Я набираю в грудь побольше воздуха, но тут до меня доносится нарастающий гул и грохот катящейся по коридору лавины, и все нехорошие слова остаются при мне. Курильщик тоже слышит приближение отобедавших.
— Ох, я съезжу кое-куда, — испуганно говорит он. — Пока там свободно.
Он как раз успевает скрыться, когда лавина достигает спальни. Скрип, лязг, голоса, хлопанье двери. Первым влетает Шакал на Мустанге. Сметанные усы под носом и пакет с бутербродами в охапке.
— Алло, Сфинкс! Ты затеял одиночный стриптиз? Мог бы дождаться товарищей!
Горбач его отпихивает, ставит на тумбочку бутылку с соком и лезет доставать Нанетту на предмет кормления.
— Дивные бутерброды, — соблазняет меня Табаки. — Могу даже полить их соусом.
Ко мне протискивается Македонский с ворохом одежды в руках.
— Один с сыром, один с творогом. Сам над ними трудился, — не унимается Шакал.
— Курильщик вернулся. Может, он голодный. Спроси его.
С радостным воплем Табаки выкатывается задом в дверной проем и, судя по грохоту, бросается штурмовать дверь туалета.
— Курильщик! Солнце мое! Ты здесь? Отзовись!
Македонский застегивает на мне рубашку.
— Пойдешь к Лорду? — спрашивает он.
Ну конечно. Сейчас мне только к Лорду. С объяснениями, как и почему он очутился в Могильнике.
— Оставь меня в покое, — огрызаюсь. — Я не в том состоянии, чтобы туда таскаться.
Он молча держит передо мной джинсы. Не возражает и не спорит, отчего на душе только муторнее.
Шакал — солнечный живчик в сметанных усах, восторженный визгун — возвращается. С Курильщиком, жующим бутерброд из пакета, и с Горбачом, который возбужденно лупит Курильщика по плечам, мешая ему насыщаться расспросами о том, как он провел время в изоляторе.
— Ну как там Клетка, стоит, проклятая?
Курильщик кивает:
— Да. Стоит. Ничуть не изменилась. А что ей сделается?
Сглатывая слюну, наблюдаю стремительное исчезновение бутербродов.
— Похудел ты, — горестно отмечает Лэри. — Тяжело было?
Курильщик
— Ненавижу эти желтые цветочки!
Чем немедленно вызывает у Горбача с Шакалом взрыв воспоминаний о часах, проведенных ими в изоляторе:
— А я вот, помню, в прошлый раз…
— Чего там сутки, я как-то просидел четыре…
— Желтый — ерунда, а вот Синий…
Пока они делятся впечатлениями, я обнаруживаю у себя на плече руку Слепого.
— По-моему, — задумчиво изрекает Великий-и-Ужасный, — тебе имеет смысл прогуляться в Могильник. Поговори с Янусом, вы ведь друзья.
И этот туда же. Маршрут остался неизменным, задание усложнилось, а Слепого, в отличие от Македонского, не пошлешь к черту. То есть, можно, конечно, но нежелательно.
— Это приказ? — сварливо уточняю я.
Слепец удивлен.
— Нет, конечно. Просто предложение.
Он отпускает мое плечо и удаляется, даже не дав мне возможности поворчать. Пора бежать в Могильник. Прямо сейчас, пока Табаки не вздумалось присоединиться к советчикам, пока Горбач не высказал все, что он думает по этому поводу, пока Лэри не предложил меня проводить. Слишком долго живем бок о бок. Бока почти срослись, и повадки у всех стали одинаковыми. Скоро не будет нужды открывать рот, чтобы сообщить свое мнение по любому вопросу, и так все всё будут знать.
Уроки проходят бесшумно, ничем меня не задевая. Дождь стучит в окна. Капли сползают по стеклам серыми лентами. Хочется спать. Ловлю себя на том, что засыпаю с открытыми глазами и даже вижу сон.
Тусклый переход по подземным коридорам. В конце — окно. Подслеповатое окошко, засиженное мухами, с замазанными мелом стеклами. На подоконнике — Волк. Спиной ко мне. В своем старом узорчатом свитере с дырками на локтях.
— Волк! — окликаю я.
Он оборачивается и смотрит на меня. Белый шрам на губе. Губы не шевелятся, но слышен голос.
— У меня в норе под подушкой, — говорит он шепотом, — повесилась мышь.
Просыпаюсь от взвизга Мымры и вижу перед собой ее круглые глазки-пуговки. Совсем очумелые.
— Где мышь? — с дрожью в голосе она нацеливает мне на нос указку. — Где она?
Дальше меня выставляют за дверь, и я волен делать, что захочу. Вернее, не волен. Надо идти в Могильник. Захожу в спальню в поисках остатков трапезы Курильщика, не нахожу ничего, кроме крошек, и, опечаленный, удаляюсь. Коридор проплывает мимо, не сообщая ничего нового. Возможно, он и сообщает, но я передвигаюсь словно в вакууме, глухой и слепой к его сообщениям, и даже приятно удивленный тем, что, оказывается это возможно. До самого Могильника, на пороге которого все же встряхиваюсь. За этой дверью не та территория, по которой стоит брести из последних сил. В Могильнике следует демонстрировать бодрость и жизнерадостность. Даже если ты труп.