Дом в Мещере
Шрифт:
В поисковом отчаянии Кортеза занесло на университетский факультет психологии.
Чутье привело его туда случайным, неведомым ему самому способом. В пятницу утром, спустившись из номера в «Национале», Кортез вошел в ресторацию на втором этаже – позавтракать. Он сел за столик и, пока подавальщик нес ему нужное, снова подумал о том, с чем засыпал накануне: ему некуда больше идти. Уже целый месяц прошел насмарку, а новостей – «с гулькин носик». За прошедшую неделю он переговорил впустую с четырнадцатью кандидатами – людьми психиатрического ремесла, и его мутило: все оказались жадными зазнайками.
Подавальщик ему
Тут за столик к Кортезу подсел небольшой седой старик, похожий на серебряного льва.
Старик поболтал в воздухе графинчиком с коньяком и подхмыкнул.
Кортез раздумчиво поместился взглядом в покачивающееся озерцо, в котором вспыхивало и начиналось хрустальное утро, – и оглянулся за помощью.
Львиный старик грозно сказал непонятное и, рыкнув точным взглядом, исчез.
Кортез поклевал завтрак, но аппетит так и не появился.
Посидел еще, глядя за штору.
На площади велись раскопки. Группы археологов и рабочих, отстояв в очереди, ритмично спускались на лифте в котлован, на невидимом дне которого, как далекий набат, била что есть силы свайная баба.
Впрочем, что такое «набат» и «свайная баба», Кортез не знал.
А знал бы, то все равно не понял, зачем археологам забивать в гроб своего труда сваи.
Но не объясненные слух и зрение тревожили его и заставляли соображать на этот счет разные картины. Среди них не было правдивой, но зато имелась следующая.
Лифтов на самом деле было много, и каждый раз поднимался и спускался новый. Порция археологов заходила, и трос отпускался не внатяг, а вхолостую сопровождал свободное падение лифта. Получался ухающий звук, и новые трупы археологов выгружались мертвецами из обломков клети…
Также заметил Кортез, что в окне пятого этажа серого здания гостиницы, что на противном углу перекрестка, длинно трепалась, моталась и закидывалась сквозняком штора.
Наконец из окна высунулся по пояс обнаженный человек, швырнул вниз бутылку и захлопнул раму, прикусив кончик болтливой шторы.
Тогда Кортез встал.
Старик, похожий на серебряного льва, вырос перед ним.
Его красноречивое презрение испугало Кортеза.
Оглядываясь, он сбежал от рычащего старика вниз по лестнице.
Его топот был шорохом по сравнению с гневной зычностью, с какой старик поносил его вдогонку.
Выйдя из гостиницы, Кортез отправился куда глаза посмотрели – направо: побродить, бередя свою безнадегу…
Вдруг впереди за спинами пешеходов появилось спасительное наитие.
Как воздушный шарик, оно маячило и влеклось над тротуаром.
Вскоре он обогнул газетный киоск, бегло скользнув, как по телеграмме, по заголовкам и свернул как бы вслед за самим собой еще раз направо.
Тут наитие замедлилось и совместилось с ним, нагнавшим; Кортез огляделся и, увидав стайку курильщиков в белых халатах, остановился.
Судя по вывеске над крыльцом, это были юные вивисекторы, студенты, вышедшие в перерыве между лабораторными работами перехватить никотину. Запись агонических симптомов при наблюдении собаки, отравляемой в застекленной камере хлором, давалась им непросто.
Кортез что-то почуял и тронул дальше вглубь переулка.
Соображая, что уже «горячо», срочно прибавил шагу.
Через сотню шагов и минутное
Хотя Кортез был довольно толков в своем вычурном объяснении, оба ученых казались исполненными настороженного непонимания – но дружелюбными.
Наконец они неуверенно стали обещать содействие. Не успев сформулировать, декан сердито отвлекся: отворилась дверь, и в нее заглянула девушка.
Вновь объявившееся наитие покачивалось над ней…
Уступая разговор, Кортез вежливо потупился и отошел к окну. На подоконнике стоял горшок с болгарской геранью, «здравчик». Он потер в пальцах вонючий листик и с удовольствием провел рукой у лица.
Девушка вошла.
Извинившись, она наспех сообщала, что хотела бы переоформить диплом магистра на латиницу, и просила дать резолюцию.
Декан вяло протянул руку, но, подписывая, вдруг нашелся и оживленно повернулся к Кортезу.
– А вот кстати, разрешите представить – Королёва Екатерина, – заглянул он в лист. – Одна из лучших выпускниц этого года. Вполне, между прочим, может оказаться вам полезной…
Когда иностранец и студентка вышли, декан ласково посмотрел на завкафедрой и помахал у виска авторучкой.
Глава 20
КАТЯ
С первых дней испытательного месяца Кортез исподтишка штудировал Катю.
Он изучал ее, как изучает энтомолог письмена узора на крылышках очередного экземпляра, прежде чем, вычитав до конца, решить, стоит ли заполнять новую ячейку в каталоге…
Поначалу читать было несложно – Катя казалась поденкой. Скользнув по приятному оттенку ее бархатистого нрава, Кортез вскоре наткнулся на то, что искал: дефект, сингулярность, особую точку среди ровных кажимостей поведения. Мнимое существование этой особенности, уловленное чутьем при первой же встрече, подвигло Кортеза пригласить ее к участию в проекте.
Катя действительно случилась выдающимся экземпляром, а мимикрировала под поденку случайно – благодаря инерционно действующим (в силу биографического штампа) обстоятельствам маскировки: воспитание, образование, друзья и книги. Несимметричный дефект на крылышке благополучной кажимости ее образа был похож на воронку и вел в суть. (Кажимости всегда порхают в жидкой, как воздух, реальности.) Он отыскивался внезапно – и мимолетному наблюдению виделся незначимой темной соринкой на фоне ясного коврового рельефа из бежевой крылышковой пыльцы. Но, медленно спускаясь через сильную лупу внимания к продолговатому окончанью, можно было видеть во всем драматизме, как внезапные сумерки оттенка начинали слоисто сбираться в фокус, постепенно сгущались и вдруг взвинчивались в жуткой метеорологической карусели, и далее – стоп – следовал торнадный провал, некий выкалывающий зрение вихревой зрачок, взгляд, в котором, как в самом Начале, дико роилась душа звезды морей: это Катя, оторвавшись от ли чтенья, от слеженья за кипящей ватагой голубей за окном, от городского пейзажа – где сквер, скамейки, липы, няни, дети, и где пикирующий в пламени облак был похож, был похож… но неважно, – просто смотрела совсем в никуда, смотрела, смотрела, и это было так страшно и важно, – и это было тем самым, за что Глеб, еще не смысля, с чем имеет он дело, был готов пропасть ни за что…