Дом
Шрифт:
– Ты имеешь в виду христианский символизм?
– Нет-нет...
– ее тон напрягся до короткого раздражения.
– Для любой мифологии, даже личной. Самопожертвование, мессианское избавление. Это то, к чему мы все стремимся, разве не так?
– Ох... конечно.
По крайней мере, у нее приличный словарный запас, - сказал себе Мелвин. Но он сам не был дурачком - он был "отличником", когда учился в колледже. Он мимолетно вспомнил старый класс теологии, вспомнив своего преподавателя Кьеркегора: "Только голый экзистенциальный скачок веры отдаляет дух
Гвинет перестала работать и несколько мгновений ничего не говорила. Она сделала глоток "Херши" из соломинки:
– Это очень глубокомысленно, Мелвин. Большинство людей не видят этого в моей работе.
Как и я, - признался он себе.
– Но звучит хорошо.
Почему-то он почувствовал внезапную потребность произвести на неё хорошее впечатление. Обратиться к её фальшивой-грануле-левосторонней-вычурной-вонючей-лицемерной-псевдоинтеллигентности. Это было что-то новое для него. Он копался в своей памяти, подбирая правильные слова:
– Это напоминает мне о том, как некоторые диалектические идеалисты и феноменалисты пытались преобразовать художественную истинность в функциональную философию. Знаешь Джасперса, Спинозу, Иммануила Канта? Художественный образ, если его преследовать, становится бессмертным символом, частичкой художника, который, в некотором смысле, будет жить вечно. Бессмертие равно спасению, а природа, по Спинозе, равна Богу. Поэтому, когда ты используешь части костей для создания своих произведений, они равны Богу, потому что фрагменты костей происходят из природы. Остальное сходит к общему суммированию Кантовского художественного трансцендентного идеализма, по существу, к частям философии, в которых говорится: спасение для художника равно бессмертию, кости происходят из природы, а природа равна Богу; Христос, символизируемый крестами во всех твоих работах равен спасению. Уравнение заканчивается там, где оно начинается, и решает себя через свой собственный вопросительный цикл.
Под углом, под которым он стоял, Мелвин не мог видеть, как соски Гвинет под обтягивающей футболкой затвердели и приняли форму шипов футбольных бутс.
Она не смотрела на него, но прошептала:
– Наконец-то. Кто-то меня понимает.
Мелвин притворился, что больше сосредоточен на внешне интересных, но в конечном счете посредственных костяных мозаиках.
– Вау, ты действительно очень талантлива. Эти дощечки прекрасны... и так многозначительны тоже, - сказал он, но все время думал: Kостяные мозаики? Oссариальное искусство распятий? Что за хрень. Я бы не заплатил и пяти баксов за такую штуку.
– Ты очень умён, - похвалила его Гвинет.
– Я хорошо учился в школе.
– Можно сказать, что ты тоже художник, ты же журналист.
О, нет, я даже не настоящий журналист, - признался он себе.
– Я пишу всякую ерунду для бесплатной городской газеты.
– Я стараюсь изо всех сил.
– Так приятно, что я стану частью твоей семьи, когда мы с твоим отцом поженимся.
– Да, думаю,
Наступила пауза. Она закурила сигарету, которая пахла приторно; её бумага была розовой. Это была не марихуана, Мелвин пробовал это дерьмо, когда учился в колледже. В этот момент он поймал её очень оценивающий взгляд в отражении зеркала, стоящим за дверью.
Боже мой, - подумал он, его глаза расширились, он заметил её явно возбуждённые соски в отражении.
– Они выглядят так, будто чьи-то большие пальцы торчат под футболкой!
Член Мелвина... начал вставать.
Она сказала очень спокойным и нежным голосом:
– У нас с тобой много общего.
– У нас...?
– Ее соски были клепаными; на самом деле, они выглядели... как заклепки!
– Ох, в смысле - искусство, философия, конечно, - он пытался казаться крутым.
– Ты знаешь, что ты очень привлекательный молодой человек.
Мелвин нахмурился. Дверное зеркало показало ему его детальное отражение: тощие, сутулые плечи, кривые зубы, шея, как у цыплёнка, с торчащим адамовым яблоком, как его пенис в штанах.
В общем, он был типичным ботаном.
– Я... Да?
– Спасибо тебе за приятные слова о моём искусстве, - сказала она.
– Ты не только привлекателен, но и очень умён. Я думаю, мы будим хорошими друзьями.
Он попрощался, затем побежал в свою комнату мастурбировать.
6
Конечно, вышеупомянутый запутанный эпизод, смущающее описывающий первое впечатление Мелвина о работе Гвинет, произошёл задолго до его назначения писать о доме Винчетти, это был авторский инструмент для продвижения повествования таким образом, потому что это более интересно, чем если бы было начинать сначала писать линейно и продолжать так до конца. Однако иногда это не работает, оставляя повествование искаженным, свернутым и, казалось бы, бесцельным.
7
Это произошло за двадцать четыре часа до того, как Мелвин проедет достаточно большое расстояние и остановится возле китайской забегаловки, где и познакомится с проституткой по имени Чокнутая Ширли, которая сидела в мусорном баке и ела помои, и которая потом с радостью передёрнула Мелвину и рассказала ему кое-что об этом старом доме...
««—»»
Отец сначала как будто был озадачен чем-то, его и без того хмурый лоб стал ещё морщинистей.
– И где находится этот дом?
– В Пеннеллвилле, - ответил Мелвин, - ну, или точнее где-то в его окрестностях. Дирк хочет, чтобы я прожил там неделю или около того.
– А, так это поездка по работе.
– Конечно, па.
– Мелвин быстро выдумал безобидную ложь.
– Я пишу статью о классических домах в северной части штата.
– Он подумал, что неразумно рассказывать отцу правду, что на самом деле он едет писать чушь о доме с привидениями в сельской местности. – В общем, я просто хотел предупредить, чтобы ты не волновался.