Дом

Зорин Иван

Сгрудившись, мертвецы стали совещаться, отчаянно перешёптываясь и жестикулируя, словно канатоходцы под цирковым куполом.

– Неужели жизни было мало?
– раздался из-под дуба насмешливый голос, из-за спин вынырнула завёрнутая в чёрный плащ фигура, и Лука увидел Людвига Циммермановича Фера.
– И каков приговор?
– рубанул он, точно спустил с плеча точильный станок.

– Я осуждаю!
– опустила большой палец Молчаливая.

– Я осуждаю! —

оттопырил его вниз Марат Стельба.

– Мы осуждаем!
– повторили остальные её жест. Людвиг Циммерманович зевнул в волосатый кулак.

– Так тому и быть, - почесал он раздвоенный, как копыто, подбородок.

Первым уехал Антон Сиверс с семьёй. Недаром он раньше служил в армии — операция отхода была проведена по-военному быстро, чётко и безжалостно по отношению к Авессалому: собрав на заре чемоданы, поспешно сели в такси, так что с ним не попрощались ни дочь, ни внук. Накануне Сиверсы получили письмо: «Верность — только разновидность предательства, которая выдаёт низкий интеллект. Приедете?» Письмо было от Израиля Кац — за океаном Яков сменил имя. Вместе с новым именем он приобрёл славу успешного, удачливого коммерсанта и тот брезгливый, оценивающий взгляд, которым измерял мир Соломон Рубинчик. Вместо пропавших страхов у Якова, когда-то остро переживавшего одиночество, пробудился за океаном один, стоивших их всех вместе взятых - ностальгия, которая душила его изо дня в день, и от которой не спасала даже работа. С годами в нём заговорил и голос крови: вместе с сыном Яков приглашал его семью. Воскрешая призраков, Яков тосковал даже не по родине, которую давно благополучно забыл, а по своим обманутым надеждам и несбывшимся юношеским мечтаниям, вспыхнувшим с новой силой на заокеанской почве, едва переменилась обстановка, и теперь, вызывая родню, он хотел доказать себе, что не совершил ошибки, перебравшись за тридевять земель, а если доказать не получится, то разделить её с земляками. И вскоре к его бывшим родственникам, покинувшим дом, присоединилась и Лида, погрузившаяся после ухода от Якова в религию. Она получила короткое послание: «Бог везде один». Перечитывая его целый день, она вспоминала Якова, свою жизнь с ним у Александры Мартемьяновны, думала, что Бог один, зато дьявол многолик, а к вечеру, когда выплакала все слёзы, затеяла уборку, сгребла в кучу пыльный хлам и, оставив дверь открытой, вынесла в мусоропровод, но вместо того, чтобы вернуться, вдруг спустилась по лестнице и, как была в домашнем халате и с мусорным ведром в руках, отправилась в аэропорт. Увидев, что оборона дала брешь, Лука удвоил рвение. «Соглашайтесь, пока не

поздно, - шептал он на ухо. — Последних просто вышвырнут, вы, что, хотите кончить, как Иванов, Петров и Сидоров?» В отличие от Нестора и Тяхта Лука ориентировался в действительности и, как рыба, раздвигающая водоросли, шёл к своей цели. Он отдавал себе отчёт, в каком мире живёт, стараясь поддерживать в доме иллюзию права, соблюдать лишь видимость законности, возведя в принцип беспринципность. Дом, выстоявший в эпоху ветров, перенёсший эпидемию неусидчивости, был обречён. Среди его обитателей уже не было способных на жертву. Даже мёртвые, эти духи очага, домашние ангелы-хранители, больше не стерегли своей бывшей обители, не защищали наследников своих разочарований, на которых им было наплевать. Это видел Лука. Это увидели и остальные. И тогда начался исход. В короткий срок освободились квартиры, и заключительной главой в истории дома стала эпоха великого переселения.

«Кончился век помрачения!» - подвёл черту Лука, поставив точку в домовой книге. И вдруг почувствовал себя смертельно уставшим, постаревшим на тысячу лет, тем самым кораблём-призраком, о котором пророчествовал в колыбели, стремившимся возвратиться в порт приписки, но обречённым вечно сбиваться с курса, и у него огнями святого Эльма внезапно вспыхнула мысль, что не дом сводит с ума, а в нём рождаются сумасшедшими, и мысль эта осветила весь его путь, в котором он не сделал даже первого шага, плутая в потёмках своего безумия. И всё же Лука искренне верил, что в дом, бывший домом для душевнобольных, въедут другие люди — со здоровой психикой, незамутнённым сознанием и ясной целью. В одной из квартир кружились на сквозняке перья вспоротой подушки, на полу грудились многочисленные пары стоптанных ботинок, точно её обитатели впопыхах ушли из дома босиком, и надрывно звонил телефон, звонил и звонил, до тех пор, пока Лука не взял трубку и не услышал далёкий мужской голос с приятной хрипотцой, говоривший с заокеанским акцентом, ответив, что да, всё кончено, жильцы разъехались, и дом готов к новому заселению. Напоследок он обшарил весь дом в поисках бумажных свидетельств прошлой жизни, потом, разорвав книги на листочки, наделал из них бумажных «голубей», которые запустил из окна, так что они покрыли землю жухлой осенней листвой. Восьмивратная крепость пала, распахнутые настежь подъездные двери чернели глазницами, и только переживший себя Авессалом, заросший, словно библейский пророк, задрав голову, смотрел, как страшно зияют окна опустевшего дома.