Шрифт:
– Уверен, что вы придете, – сказал загадочный человек, и Егор ясно ощутил, что так и будет.
Он думал об увиденном и услышанном всё время, пока шагал до остановки, ехал в маршрутке, а потом снова шел пешком. Яна позвонила на мобильный метров за сто до подъезда, чтобы напомнить про хлеб и батон. «Да, хорошо», – рассеянно ответил Егор, поворачивая обратно к киоску.
В средние века или раньше это, конечно, назвали бы чудом. Сегодня весь мир, с точки зрения тогдашнего человека – одно сплошное чудо. Наверное, можно было потребовать подробных объяснений, строго научных аргументов, но со своим гуманитарным образованием он вряд ли понял бы их. По большому
Среди застройки начала семидесятых одноэтажный домик из бурого кирпича, с печной трубой над зеленой треугольной крышей, и во времена детства Егора мог считаться памятником старины. Он притулился к липовой аллее, которая вела в сторону гастронома с высоким крыльцом. В гастроном Егор еще до зачисления в первый класс бегал за мелкими покупками, и в те годы у входной двери домика, где не было никакого крыльца, висела вывеска «Ателье».
Внутри чинили обувь, продавали шнурки, вшивали молнии и делали фотокарточки на разные случаи жизни. Там у Егора была первая в жизни съемка, которую он помнил необычайно четко. Сниматься его привела мама – то ли очень поздней осенью, то ли зимой. На улице вдруг установился лютый холод, вдобавок дул резкий, пронизывающий ветер. Мама укутала сына в шубку ниже колен, обмотала вязаным шарфиком и напялила ему на голову плотную шерстяную шапочку с помпоном и завязками. Из того, что осталось торчать наружу, выделялись только пухлые, румяные щеки.
– Какая девочка симпатичная, – оценил мамины труды фотограф, пожилой мужчина с морщинистым лицом, на котором белели длинные обвислые усы.
Егору мигом стало душно в натопленном помещении с толстыми стенами, и от таких слов его дополнительно бросило в жар. Он уже начал ходить в детский сад, где у девчонок были свои игры, а у ребят свои. Разница полов сказывалась на их содержании: у одних куклы, у других – солдатики.
– У нас мальчик, – поправила мама, разматывая шарфик.
– Прошу прощения.
Пока мама снимала с Егора шапочку и шубку, торопливо причесывала его, фотограф отрегулировал треногу, на которой стояло орудие труда. Духота отступила. Чуть освоившись, Егор принялся с любопытством разглядывать студию. Кроме аппарата со стеклянным зрачком объектива, его внимание привлек круглый аквариум на высоком столике. Столик с аквариумом располагался на фоне стены, которая была разрисована ярко-алыми и синими цветами, заменяя собой декорацию. В воде плавала настоящая золотая рыбка, отчего у малыша ёкнуло сердце.
Рыбка была сказочно хороша. Вся как будто из переливающегося драгоценного металла, подсвеченная электрической лампочкой, с ажурными плавниками и веерообразным хвостом, она покоряла воображение. Он смотрел на нее широко распахнутыми глазами, не сходя с места, пока не услышал голос седого фотографа.
– Молодой человек, будьте любезны.
Для Егора была приготовлена специальная подставка, на которую его водрузили прямо в сапожках. С аппарата свисала черная ткань, и под нее шустро подлез фотограф. Мама, стоявшая рядом, приобняла сына за плечи. Но отвести глаза от рыбки было совершенно невозможно.
– Внимание! Сейчас отсюда вылетит птичка.
Лишь эти слова заставили Егора повернуть голову на камеру. Раздался сухой щелчок…
– Как родители себя чувствуют? – спросила Яна, забрав у него пакет с буханкой «Бородинского» и батоном.
– Более-менее, – отозвался Егор, снимая ботинки.
– Может, почаще приезжать надо?
– Может.
Вместе
– Будешь есть?
– Спасибо, я перекусил, – ответил Егор.
– Ну, тогда Артёма дождемся и поужинаем, – Яна накинула на плечи куртку и удалилась на балкон – выкурить сигарету, пока не видит ребенок.
Ребенку в сентябре исполнилось тринадцать, и он учился во вторую смену. Яна выполняла свои задания, получаемые от издательства, на дому, а у Егора вчера начался отпуск. Так что семье выпала возможность подольше побыть под одной крышей.
Егор переодевался и мыл руки, продолжая размышлять и собирать воедино свои впечатления от визита. Точнее, от той его части, которая последовала за расставанием с родителями. Мэрия изменила схему движения транспорта, и приехать в микрорайон теперь можно было по одной улице, а уехать из него – по другой, пролегавшей вдоль старой липовой аллеи. Остановку оборудовали рядом с бывшим гастрономом, где после капитальной реконструкции открылся сетевой супермаркет. По пути к ней Егор и замедлил шаг возле памятного ему домика.
Опустевший в начале девяностых, домик, как рассказывали местные жители, был кем-то приватизирован то ли под офис, то ли под склад, но у его хозяев что-то не сложилось. Простояв лет десять с заколоченными окнами и запертой железной дверью (единственным улучшением, которое внесли собственники), он приютил в своих кирпичных стенах распивочную, а потом – игровые автоматы. Тотальная ликвидация игорного бизнеса привела к его новому закрытию. На смену вынужденному простою чуть позже пришла овощная лавка, зачахшая незадолго до возвращения Егора из очередной командировки.
И вот домик снова ожил. Кто-то убрал с его фасада все следы присутствия лавки, отдраил от грязи и пыли кирпичи, сменил подоконники, покрасил металлический козырек над входом, а дверь обшил натуральным деревом. Сквозь новенькие белые жалюзи на окнах пробивался свет, около двери появилась аккуратная вывеска. «Ателье», – прочел Егор, и разом накатили воспоминания.
Возможно, это было глупо, но его потянуло войти и посмотреть, кто поселился тут. Естественно, он не ожидал увидеть седого фотографа – люди столько не живут, и всё же… Рука сама взялась за ручку. В глубине домика мелодично прозвенел колокольчик.
Предбанник без мебели, оклеенный обоями в полоску, вызвал у Егора ассоциацию с обыкновенной городской квартирой. Стрелка на стене указывала направо. Да, именно туда они с мамой свернули без малого полвека назад перед тем, как отворить вторую дверь, обитую дерматином. «Еще не поздно уйти», – подумал Егор, берясь за другую ручку.
В голове не сложилось никакой первой фразы для начала беседы, когда он переступил порог бывшей студии. Комната, как и тогда, была надвое разгорожена ширмой. За нею в тот раз помещался кабинет фотографа и отдельная каморка, где мастер светописи колдовал над пленками. О том, что она скрывает сейчас, Егор не успел подумать.