Домзак
Шрифт:
Байрон ухмыльнулся.
– Может. Она все может. Сейчас в России трудно встретить бандита, который не жертвовал бы на церковь.
– А что ты смеешься? Что у нас осталось? История - испаскужена, и, пока ее в божеский вид приведут, кости наши истлеют. На нашу историю, милый, не обопрешься - опасно. Особенно если сдуру. Там подгнило, здесь искрошилось. Кровь да вера - вот и все, что у нас осталось. Ну и земля, конечно, окруженная мусульманами да китайцами.
– Вот уж не предполагал, что и ты об этом задумываешься.
– И не думай больше. Иди-ка выспись по-человечески, завтра у нас день тяжелый.
Она
– Из Москвы, когда случится... то есть когда почувствуешь - позвони. Спокойной ночи. Оливия - медовая девочка, не обижай ее.
Он обернулся с удивлением, но мать сделала вид, что спит.
Земля была буровато-желтой, чуть всхолмленной, и, куда ни кинь взгляд, всюду торчали безобразные огарки деревьев, иссохшие кусты, чудом не рассыпавшиеся в прах, да изредка полузанесенные песком подобия человеческих жилищ без крыш, с темными провалами вместо окон и дверей. Байрон огляделся. Ни птицы, ни зверя, ни человека. Лишь кое-где в углублениях, оставленных, видимо, давно иссякшими ручьями, громоздились груды серых костей - то ли человеческих, то ли собачьих. "Почему собачьих?" - удивился он. Эти кости могли принадлежать животным, например. Он пнул башмаком одну кучу - она рассыпалась, подняв вялый столб пыли, которая тотчас осела на другие кости.
Он заглянул в некоторые дома без крыш, но не обнаружил там никакой даже ничтожной мелочи, напоминающей о людях.
Солнце стояло в зените, но не пекло, хотя не было и признака ветерка, который смягчал бы жару.
Байрон задумался. Идти ему было все равно куда. И он двинулся вперед, наступая на крошечный островок собственной тени, двигавшейся в такт его шагам. Он видел пересохшие реки, озера и болота, огибал опасно глубокие овраги и трещины, избороздившие твердую землю, лишь прикрытую нетолстым слоем песка и пыли. И, если вдруг встречался валявшийся на земле человеческий череп, Байрон старался как можно скорее миновать это место. Иногда черепа эти были сложены в островерхие кучи. Вскоре, однако, он привык к безлюдному пейзажу, а когда стал разглядывать человеческие черепа, не нашел в них никаких - например, пулевых - отверстий. Возможно, все эти люди и животные умерли медленной смертью, когда закончилась пища и иссякла вода. Не исключено, подумал он, что и ему грозит именно такая смерть. Но не испытал страха. Ему было тепло и - он удивился - хорошо.
С наступлением темноты он забрался в брошенное жилище, проверил на всякий случай, не было ли там скорпионов (в Афганистане, спасаясь от скорпионов, они спали в палатках с поднятыми полами: их предупредили, что эти твари облюбовывают закрытые помещения). Он был голоден, но не измучен. Ему просто хотелось спать. Байрон лег вдоль стены у входа: стреляют обычно в тех, кто на виду. Однако ночь прошла спокойно.
Когда он увидел на горизонте первую невысокую башню, над которой слабо курился дымок, его окликнули. Он бросился ничком на землю, по-пластунски пробрался в ближайшую ложбинку и замер, увидев перед собой старика - с ног до головы в лохмотьях, с седой бородой, с выжженной до кирпичного цвета лысиной.
– Ты кто?
– хрипло спросил Байрон.
– Как тебя зовут?
– У меня нет имени, - спокойно ответил старик.
– И тебе необязательно называть свое... если оно у тебя было...
– Что это
– Когда стемнеет, мы двинемся в ту сторону, тогда и узнаешь.
Старик сомкнул веки и заснул.
Байрон лежал неподалеку, стараясь выдерживать дистанцию, и не спускал глаз с незнакомца. И чем внимательнее он вглядывался в его лицо, тем больше оно ему что-то напоминало. Кого-то. Быть может, кого-то из сновидений.
Когда свечерело, старик протер глаза и сел. Перекрестился.
– Пошли, - сказал он.
– Хотя, конечно, можешь и остаться.
Байрон медленно двинулся за незнакомцем, стараясь держаться на таком расстоянии, чтобы успеть вовремя отбить нападение. Но старик шел не оборачиваясь, что-то бормоча себе под нос и не обращая внимания на спутника.
Темнело быстро.
Они поднялись на гребень невысокого холма и увидели высоченную черную башню. Поодаль на большом расстоянии одна от другой уходили за горизонт такие же башни.
Какой-то звук внезапно насторожил его, он обернулся и увидел в темноте множество людей. Откуда они вдруг взялись, эти безмолвные люди-тени? Но спрашивать старика он не стал. Все объяснится, когда они приблизятся к башне. От нее веяло теплом и еще чем-то таким, от чего на душе становилось легко и радостно.
– Почуял?
– По голосу старика Байрон понял, что тот улыбается.
– Что это?
– Домзак.
– Такой огромный?!
– В том-то и фокус, брат!
– Старик наконец изобразил на лице подобие улыбки.
– Кажется, ширь неохватная, а на самом деле он меньше острицы...
– Острицы?
– Глист такой махонький.
– Глист? При чем тут...
Но старик лишь молча махнул рукой, призывая поторопиться. Они ускорили шаг, но люди-тени стремительно обгоняли их, не издавая ни звука. Не было слышно даже шарканья их ног. Огромная толпа спускалась в ложбину, вытягиваясь в некое подобие очереди, упиравшейся в подножие башни. И, как ни спешили Байрон со стариком, они оказались в хвосте этой очереди.
– Подождем, - сказал старик.
– Чего?
– не понял Байрон, которого тянуло к источавшей тепло башне.
– Чего и остальные ждут, - ответил старик.
Байрон не ощущал течения времени. Он просто следовал за стариком, который время от времени делал шажок-другой вперед. Когда до башни оставалось шагов десять-пятнадцать, старик пропустил Байрона вперед, и Байрон воспринял это как должное и не стал задавать вопросов.
Уже замерев в дверном проеме и не испытывая иного желания, как поскорее оказаться внутри, Байрон вдруг обернулся к старику. Тот молился, сунув нательный крестик в рот.
– Вот оно что, - устало проговорил Байрон.
– Значит, я предпоследний. А если ты последний, значит, ты Бог?
– Если вы так считаете, то мне не остается ничего другого, как последовать за тобой.
– За что же я сподобился этого тепла? Этой благодати? Я воевал на двух неправедных войнах, обманывал женщин, убивал людей - неужели это все не в счет?
– В счет, значит, хотя это и не нам решать. Сподобился и сподобился. Но, если хочешь, мы можем поменяться местами. Это ничего не изменит. Ничего, кроме номера.
– Номера? И какой же у меня будет номер?
– Двести девяносто пятый, - твердо проговорил старик.
– Лишний ты.