Донос
Шрифт:
Они, молча, попили чаю с рябиной, размачивая в нём сухарь и, согревшись, скоро уснули под мерный стук дождя, по крыше барака.
Следующее утро встретило пробудившихся зэков ясной и морозной погодой: за ночь циклон пронёсся над Приамурьем, с тыла ворвался холодный воздух с Севера, который заморозил воду в воздухе и на земле, словно и не было никаких дождей.
Этот день з\к 6-ой колонны отработали в полную силу и выполнили норму, установленную прорабом, который подписал наряд, но акт на два нерабочих дня подписывать не стал и обругал Ивана
– Мало ли, что дождь шёл, вы не работали и теперь должны наверстать упущенное, – злился прораб. – Будете работать по десять часов, вот и нагоните норму.
– Как в полной темноте можно работать: день-то уже короткий, – возразил Иван Петрович, мы бы не против, но дайте свет на площадку, – объяснял Иван Петрович, – вот и воспитательница подписала акт о нерабочих днях, потому что в дождь на БамЛаге всегда не работают – все мокнут, а толку от такой работы нет никакого – только людей мучить.
– Вы что, вместе с воспитателем против меня заговор устроили? – разъярился прораб, – так я вас обоих от должностей отстраняю и перевожу на общие работы, чтобы другим неповадно было. Не хочешь быть табельщиком в подмогу прорабу – покопай теперь землю и корчуй пни, а на ваши места я найду зэков посговорчивее, – закончил прораб и на том закончилась лёгкая работа табельщиком у Ивана Петровича.
IX
Со следующего дня Иван Петрович, работал вместе с остальными з\к колонны на общих работах. Стояли ясные дни, снега не было и по ночам доходило до 15 градусов мороза – земля промерзла и пропиталась влагой от прошедших дождей, схватилась в камень, который не брали ни кирка, ни лом, ни лопата.
Слабосильный колесный трактор, натягивая стальной трос, наброшенный на пень, начинал скользить по мерзлоте, пытаясь выдернуть пень, но это удавалось редко. Тогда з\к начали выбирать пни с корнями идущими вдоль поверхности земли, подрубали эти корни топором, подсовывали под обрубок корня трос и трактору удавалась почти всегда вывернуть пень с большим куском мерзлой земли. Эта земля оббивалась кирками и лопатами, освободившиеся корни обрубались и пень относился на опушку. Работа шла, как и прежде, но медленно и норма выработки на фалангу не выполнялась, что означало перевод фаланги с рабочего пайка питания, на паёк для не выполняющих норму, что означало урезку питания почти в два раза.
Через неделю такого питания и работы на морозе у Ивана Петровича начали шататься зубы, выпадать волосы и кровоточить десны, что свидетельствовало о приближении цинги. Вдобавок тут и там на теле начали появляться чирьи, и он отправился в санчасть с разрешения прораба и нового воспитателя.
В санчасти санитар осмотрел его и поставил диагноз – цинга, что означало перевод Ивана Петровича на питание по больничной норме. В лазарет его не положили, и он отлёживался у себя в бараке, выходя из него только на приём пищи в столовую при лазарете.
Больничный паек был вполне
Из дома от Аннушки пришла посылка, где были домашняя тушонка, копченая свинина, сахар и чай – всё это собрала тёща Евдокия Платоновна, положив в посылку ещё и вязанный из овечьей шерсти свитер с высоким воротником под самое горло и по две пары носков и рукавиц, зная из письма Ивана Петровича, что работает он под открытым небом, а значит на морозе.
Сосед по каморке, Миронов, приносил из тайги сосновые ветки с шишками: хвою, и шишки Иван Петрович заваривал в кипяток и пил этот отвар – про его целебные свойства он прочитал в одной из книг американского писателя Джека Лондона, который описывал приключения золотоискателей на Аляске.
От усиленного питания и лечебных отваров на хвое, Иван Петрович быстро пошел на поправку и через две недели снова вышел вместе с фалангой на общие работы. Зэки уже закончили раскорчевку вырубки от пней и приступили к валке леса вдоль магистрали, чтобы очистить место для прокладки вторых путей и дополнительных запасных на разъезде.
Надо сказать, что за время его болезни, всем зэкам выдали, наконец, лагерную одежду и теперь все были одеты одинаково: шапка, телогрейка, ватные штаны и валенки, что было весьма кстати, потому, что наступали морозы под 30 градусов и больше. Это была Сибирь, хотя и южная: с морозами, метелями и глубокими снегами, которые зэки убирали с железнодорожного полотна деревянными широкими лопатами.
Работа была вполне посильная, и Иван Петрович поправился окончательно, благо, что вскоре пришла ещё одна посылка от тёщи.
Фаланга втянулась в работу по валке леса и расчистке путей от снежных заносов. В безоблачные и ясные сумерки работать было можно и после захода солнца, которое, здесь, на юге Дальнего Востока садилось позже, чем на родине жены Анны под Омском.
Всё это позволяло выполнять норму, что давало вполне приличное питание: иногда давалось и мясо в борще или с макаронами, а рыба появлялась в мисках зэков почти каждый день – БамЛаг от рыбного побережья Приамурского края находился в дне пути, да и в Амуре туземцы – остяки ловили рыбу в изобилии и сдавали её, мороженную, лагерным снабженцам совсем за бесценок.
За бутылку водку, хотя это и запрещалось, можно было выменять два мешка мороженой рыбы. А запрещалось потому, что местные жители, непривычные к крепким напиткам, очень быстро спивались и становились алкашами, предлагая за пол-литра водки своих жен и дочерей охранникам и поселенцам.
Памятую о совете адвоката, с которым общалась тёща после осуждения зятя, Иван Петрович написал заявление в лагерный отдел по колонизации, где высказал желание стать поселенцем в безлюдных районах Дальневосточного края, чтобы учительствовать где-нибудь в отдаленном селении вместе со своей женой – тоже учительницей.