Дорога испытаний

Ямпольский Борис Самойлович

— Что ж мне с тобой делать? Ну, вот что, давай пока поможешь по писарской части.

— Нет! — сказал я.

— Ух ты какой!

— Прошу послать на рубеж, — услышал я снова как будто бы со стороны свой хрипловатый, тусклый, чужой голос.

— Так-таки прямо и на рубеж? — сказал он.

Кто забудет ощущение первых дней войны? Казалось, вот-вот война кончится, а ты ни разу и не пойдешь в атаку, не крикнешь «ура».

— Успеешь, успеешь навоеваться, — как бы читая мои мысли, сказал он. — Хватит на тебя войны вот как! — И он рукой провел под самым подбородком.

Он повернулся к столику, на котором стояли многочисленные телефонные

аппараты разной величины и формы, на мгновение задумался, как бы вспоминая, какой ему нужен, выбрал большой квадратный, старинной формы, с ручкой, и, повертев предварительно ручку, снял трубку. Из нее послышался хрип и вой и потом чей-то далекий-далекий, с натугой преодолевающий ветер и гул расстояния, пискливый голос.

— Дацюк! — сказал начподора в трубку. — Слышишь, Дацюк?.. Зимин говорит… Да обожди ты со своими сапогами! Я тебе тут Александра Македонского посылаю… Да нет, не техника-интенданта — полководца Александра Македонского.

Трубка что-то провыла в ответ, и Зимин рассмеялся.

— Студент, историк… Что? Для истории?.. А может, и для истории, — он посмотрел на меня. — А пока используй для стенгазеты, плохо в твоем хозяйстве с агитацией, — сказал он строго и вслед за этим другим, уже каким-то просящим голосом: — Смотри не отпускай от себя, Степан!

Опять что-то провыла трубка.

— Что? Сапоги? Ах, сапоги!.. — Он взглянул мне на ноги. — Нет сапог!

Трубка хрипнула и неожиданно замолкла. Зимин посмотрел на нее, подул:

— Черт!..

Он подошел к окну, открыл штору, и поток ярко-синего, с золотом, утреннего света погасил печальную лампу.

Вдаль уходила голубая улица с желтыми каштанами у домов, и почему-то казалось — это детство мое, самое раннее, первоначальное, стоит передо мной.

Я почувствовал на плече его руку, большую, сильную, добрую. Он спросил:

— Что, не уступим им?

— Да нет же…

— Верно!

Он долго так стоял и смотрел в окно, как бы вспоминая и видя что-то очень важное для него и для меня. Я чувствовал его теплую отцовскую руку и был точно ветвь могучего дерева.

— Ну, давай шагай, — сказал он наконец.

И когда я был уже за порогом, он окликнул:

— Стой! А карандаш есть?

Оказывается, карандаша не было.

— Какой же ты пропагандист без карандаша? А блокнот?

И блокнота не было.

— Эх, студент, студент, а на войну собрался!

4. Киев

Как хорош был Киев в этот тихий и грозный золотой сентябрь 1941 года!

Даже суровая военная одежда города — слепые, зашитые досками и доверху заложенные мешками с песком витрины, противотанковые ежи и баррикады на улицах, дзоты и траншейные щели, вырытые в скверах и на площадях, не могли изменить величественной живописности Киева. Он был все так же прекрасен в ясной прозрачности осеннего воздуха, и золотистые громады домов стояли на холмах как видения.

Кончился патрульный час. И тотчас же с разных сторон возникли сигналы машин, свистки милиционеров. Вышли дворники в белых передниках с большими, как у носильщиков, медными бляхами на груди и из длинных шлангов стали поливать тротуары.

Девушки, бойцы ПВО, провели по свежей улице на веревках, точно пойманного ночью на улицах города слона, аэростат воздушного заграждения; он все время вырывался из рук.

Открылись затемненные на ночь окна, с громом полетели вверх жалюзи в дверях магазинов.

В книжных киосках

выставили новинки: «Силуэты германских самолетов», «Танки», «Эволюция стрелкового оружия».

Солнечно-ясно и оживленно на Крещатике. На тротуарах, как в мирные дни, много народу: военные, женщины, старики. Через узкие ворота в баррикадах проносились переполненные троллейбусы, вереницы машин с зенитными пулеметами, огромные грузовики, в которых стояли попарно кони, изумленно разглядывая город, проезжали высокие обозы сена с лежащими под самыми облаками ездовыми.

На солнечной стороне улицы веселой стайкой пробежали с портфелями и сумками мальчики и девочки.

— Какой школы?

— Сорок четвертой! — ответили они хором.

Это у линии фронта.

Прошел расклейщик афиш, и в утреннем воздухе мирно повеяло клейстером, и на тумбах появилась афиша об открытии сезона в госцирке с участием артистов драмы, эстрады, оперы, цирка и труппы лилипутов.

У главного почтамта выгрузили брезентовые мешки с почтой. Письма пришли сюда, в осажденный фронтовой город, дальним и кружным путем: до Харькова — в вагоне по старому как мир почтовому тракту, а потом уже добирались попутными военными эшелонами, вместе с танками, авиабомбами, маршевыми ротами до Дарницы, а из Дарницы их везли в больших зеленых военных машинах по мостам через Днепр, киевскими улицами до почтамта, а отсюда их повезут к городским окраинам — до штабов дивизий, полков и уже на конях — до угнездившихся на киевских холмах КП батальонов, откуда ползком ротные почтальоны доставят их адресатам в траншеи или индивидуальные ячейки. В дороге почту бомбят, обстреливают из пулеметов и снайперских винтовок, и многие письма проштемпелеваны осколками и пулями.

Во всю мощь гремит радио: «Увага! Увага! Говорыть Киев! Радиостанция РВ-9 на хвыли 539,6 метра».

Трансляция радиопереклички городов Москвы, Ленинграда и Киева идет вперемешку с зенитной стрельбой. Иногда голос Москвы уходит далеко-далеко и снова возвращается, еще более громкий, мощный, уверенный, победивший расстояние, заглушая зенитную стрельбу.

Все так же зажигаются на перекрестках попеременно зеленые и красные огни, сообщая улицам обычную размеренную жизнь, стоят те же милиционеры, только теперь они не в белых шлемах, а в касках, с карабинами. Ближе к Демиевке, у переезда через баррикады, место милиционеров заняли девушки-регулировщицы с красными флажками, и это означает, что здесь не только городская улица, но и военно-автомобильная дорога. И идут не машины, на которых написано: «Мясо», «Молоко», «Пончики», а огромные зеленые военные грузовики с авиабомбами в клетках, тягачи с артиллерией.

Так же открыты ателье мод, на вывесках нарисованы франты в клетчатых гольфах и ковбойках, но за длинными столами мастерицы шьют ватники и ватные штаны. Из выбитых окон летит вата, и ветер носит ее по улице вместе с алыми листьями.

Без перерыва, день и ночь, входят люди в подъезды высокого нового здания над древним Днепром, где помещается ЦК КП(б)У. До утра ярко освещены коридоры, и никогда не утихают телефоны. Но на совещаниях уже говорят не об осенних перевозках, подъеме зяби, новых музыкальных школах, переподготовке врачей и садовников, а об укреплении огневых рубежей и строительстве баррикад, о производстве колючей проволоки, мин и бутылок с горючим, о подготовке подрывников, минеров и партизан-радистов. Все нити круговой обороны сходятся к этому высокому новому зданию на берегу древнего Днепра.