Дорога стали

Манасыпов Дмитрий Юрьевич

Дробно грохнуло, хрустнуло, всплеснуло красным. Его перекинуло через борт, в воду, подняв фонтан брызг.

Уколова, шумно хватая воздух широко раскрытым ртом, перевела взгляд на Дашу, на Дарью Дармову. По затылку, тупо и сильно,

ударило тяжелым. Женя упала, с костяным звуком стукнувшись об палубу головой. Лопата, вся в угольной пыли, поднялась и опустилась еще раз. Даша упала не в пример мягче, без всяких там звуков.

Митрич, поправив мятую и продырявленную в нескольких местах каску, покачал головой:

– Лёха!

Зуич выпустил дым, уставился на него.

– Ты курс-то держи, не отпускай. И шлем не снимай со своей макитры, пока я этих малахольных не спеленаю и в трюм не уберу. Понял? Ну, и хорошо. Рейс у нас с тобой получился, ага, ничего не скажешь. Смотри-ка, Лёх, а ведь снег пошел.

С неба, низкого и серого, валило крупными хлопьями. Снег падал, тая, но явно решив не отступаться. Холодало.

«Арго» шел вперед, резал волну когда-то спокойной мелководной речушки, дымил трубой. На корме, мокрый, страшный и одноглазый, редко и тоскливо плакал большущий кот.

Даша закричала, и села. Непонимающе уставилась на Уколову, сидевшую напротив, привалившись к борту. Повела глазами вокруг.

Азамат все также маячил

на корме. Водометы работали тихо, легонько толкая суденышко вперед. Снег успокоился, хотя на навесе его хватало. Старик и рулевой тоже оказались на своих местах. Не было только Морхольда. И огромного кота. Сон, чертов сон оказался ничем не лучше действительности.

– Проснулась? – Уколова устало потерла переносицу. – Я тебя так и так будить собиралась. Раскричалась…

– Они не пришли?

Уколова не ответила. За кормой, уже успокаиваясь, утихала пальба.

Даша вздохнула. Встала и прошла к рулевому. Тот, хмурясь целой частью лица, старался на нее не глядеть. Но заговорил первым.

– Чего тебе?

– Есть чем писать?

Чернобородый плюнул ей под ноги.

– Малахольная ты, как посмотрю. Дневник, что ли, ведешь?

– Мне надо кое-что записать. Не хочется вырезать на вашем судне, чтобы не забыть.

Он засопел, но вытащил из глубины широченного плаща потрепанный блокнот в кожаном переплете и толстый карандаш.

Даша вернулась назад, раскрыла его, быстро написав несколько цифр. Уколова, подойдя к ней, заинтересовалась.

– Сорок четыре градуса пятьдесят три минуты северной широты и… тридцать семь градусов с девятнадцатью минутами восточной долготы. Это что, для чего?

– Я… - Даша сглотнула. – Надо было сказать ему сразу, я же знала, это просто. И не сказала. А ему надо, очень надо, там его близкие. Живые, целые. Он же доберется до них, если захочет, он сможет… И еще там море.

Она подтянула колени к лицу, уткнулась в них и заплакала. Сухим, беззвучным страшным плачем.