Дорога
Шрифт:
После этого разговора Иван, не задерживаясь, поехал на вокзал и к шести часам был уже дома.
– Хотите обедать?
– задушевно спросил его Галкин.
– У нас тут все осталось. Или вы у своих подкрепились? Не были? Ах, какая жалость! Наталья Степановна поди без ума от горя. Очень, очень симпатичная женщина, обожаю!
– Спасибо, я сыт, - сказал Иван, игнорируя иезуитские выпады адвоката.
– К нашим не заходил - развлекался. Ну, а у вас тут как?
– У нас? Да как вам сказать?
– Галкин понизил голос.
– Знаете, Василий Иванович
Вот кретин! Совсем забыл предупредить Борьку, чтобы не говорил старику про Бутягина. Газету с некрологом спрятать не забыл, а тут вылетело из головы, задвинулся на своих рентгенах! Друзьями отец с этим Бутягиным никогда вроде бы не были, зато были ровесниками, в чем и дело.
– ...Скончался внезапно, при исполнении, - рассказывал Галкин. Прекрасная смерть, хотя для близких...
Для близких. Кто что про них знает, про этих близких. Да и были ли они у Бутягина, хотя наверняка были - у начальства обычно много близких. Обычно... Как правило...
Бывший директор завода, персональный пенсионер Ехалов Василий Иванович, член КПСС с 1924 года, лауреат Государственной премии, кавалер орденов, скончался двадцать третьего апреля в четыре часа утра в возрасте семидесяти пяти лет.
"Ленинградская правда" дала по этому поводу некролог с портретом, другие газеты - объявления, где выражались глубокие соболезнования родным и близким покойного.
Умер Ехалов внезапно, всего час продолжался приступ, "неотложка" не успела, умирал не тяжело - просто сдало сердце, а из родных и близких при его кончине присутствовали Иван и Альфа.
...За два дня до того Василий Иванович разбудил Ивана рано утром, позвал в свою комнату и, велев сесть, торжественным голосом произнес:
– Вот что, Ваня, давай-ка на всякий случай попрощаемся.
– Да ты что, отец?!
– Помолчи. Это, может, наш с тобой последний разговор. Смерть, милый друг, - тоже событие в жизни, тут добросовестно надо, без халтуры, как... как дела сдать. Понятно тебе?
– старик надолго замолчал, смотрел куда-то мимо Ивана, в окно. Потом вздохнул.
– Ты не обращай... Слезы - это так, вода, от старости. Жалко потому что. Вон, даже травы той из тайги, что больше не увижу, - Василий Иванович поморщился и ткнул пальцем в окно, - и тебя, дурака.
– Тебе плохо? Так давай я лучше врача...
– Иван встал.
– И зачем эти душераздирающие сцены?
– Во-во: плохо - и сразу: врача! Садись!
– тихо приказал старый Ехалов.
– Чуть что - врача. Душу свою бережешь. Не хочешь, значит, чтоб раздирали. А есть что раздирать-то? Э-э, да что теперь! Я, наверное, и виноват, что ты такой, не научил... Прости. Я и виноват.
– Ну, к чему опять?
– Молчи. Думаешь, я считаю - ты неудачник? Думаешь, не понимаю тебя? Философия твоя мне ясна: жить чтобы жить - дышать, смотреть... Мало этого, Ваня. И нельзя. Несчастный
– Мне хорошо.
– Дождевому червяку тоже хорошо, думает - так и надо жить, как он живет. Сухарь ты, всякого чувства боишься, любой перемены боишься. Конечно, все вижу и ценю, как ты тут при мне в няньках, и в жизни у тебя, кроме кухни и старого гриба-папаши, ничего. Знаю и тебе благодарен. И спасибо... Ну, при мне ты вроде на месте, а вот помру и что тогда-то будешь делать? Для кого жить? Для чего? Ты ведь сейчас как думаешь: "А что я еще могу, у меня больной отец". Ну, а тогда ты что себе скажешь? Как оправдаешься?
Иван молчал.
– Может, это я слишком, - сказал Василий Иванович тихо, - и не мне бы, конечно, говорить, потому что верно: я бы без тебя... Факт, конечно. Но кто тебе еще скажет? А я привык всю жизнь говорить, что думаю. Ведь останешься один, сам себя спросишь - а кто я? Для чего живу? Для кого?.. Я...
– теперь старик говорил вроде сам с собой, - я вот для дела жил. Всю жизнь, с восемнадцати лет. Черт его знает, может, это и не правильно, может, я... эта... не гармоническая личность, теперь не так принято жить теперь и спорт там всякий, и путешествия, и развлечения... А я не жалею! Хорошо пожил. Да... Другие, бывает, для семьи своей живут. А что? Тоже дело.
– Василий Иванович вскинул голову.
– А ты-то? Катерину прогнал. А знаешь почему?
"Не знаю", - подумал Иван, но не сказал ни слова.
– Все понимаю! Слишком сильно тебя любила, вот что. Обременительно это, ответственность. Решения надо принимать, а как же? Эх ты... Прогнал. Ну и что?
Иван угрюмо рассматривал стену.
– Ну, ничего! Я тебе не дам. Не позволю гнить, - вдруг пообещал Ехалов.
– Не выйдет, Иван Васильевич, не допущу. Поминай потом отца лихом, мертвым, говорят, не больно. Лишь бы толк был. А уговорами тебя, видно, с места не сдвинешь.
Иван встал. Отец отвернулся, в тишине слышалось его сердитое сопение. Подождав еще, Иван вышел.
А через два дня Василия Ивановича не стало.
Похоронили Ехалова здесь же, в поселке, на деревенском кладбище, он сам так еще давно назначил. Похороны были очень торжественные: живые цветы, ордена, оркестр. Много пришло на кладбище жителей поселка, и многие плакали. Зинка из буфета, та прямо ревмя ревела, всех за полы хватала, рассказывала, как Василий Иванович в позапрошлом году спас ее от верной гибели, от тюрьмы, когда проворовался этот паразит, бывший директор чайной.
С кладбища возвращались пешком. День был солнечный, даже жаркий, случаются в середине весны такие дни, когда кажется - все, холода кончились и пришло лето, хотя всем хорошо известно: и в мае, и даже в начале июня бывают и заморозки, и дожди со снегом. Но сейчас, действительно, было жарко. Галкин устал, запыхался и сказал, что сядет на шоссе в автобус, до дому пешком ему не дойти. Нет, а вы идите, я прекрасно доберусь один, доберусь, не беспокойтесь... Правда, я уполномочен поговорить с вами со всеми, выполнить волю Василия Ивановича, но полагаю, сегодня не время.