Дорога
Шрифт:
И в день праздника Пако-кузнец пронес Пресвятую Деву на своих могучих плечах медленным шагом по всему селению, сделав четыре остановки: на площади, перед муниципалитетом, напротив телефонной станции и, по возвращении, на церковной паперти, где по обычаю хор затянул акафист. Когда шествие окончилось, ребятишки в восхищении окружили Пако-кузнеца. А он с детской улыбкой предлагал им пощупать рубашку у него на груди, на спине и под мышками.
— Попробуйте, попробуйте, — говорил он, — я даже не вспотел. Ни капельки не вспотел.
Перечница-старшая и Зайчихи осудили дона Хосе, священника, за то, что
III
Долина… Эта долина многое значила для Даниэля-Совенка. В сущности, она значила все для него. В долине он родился и в свои одиннадцать лет еще ни разу не переваливал через цепь окружавших ее гор. И даже не испытывал потребности в этом.
Иногда Даниэль-Совенок думал, что его отец, и священник, и учитель правы, что их долина — глухомань, совершенно изолированная от внешнего мира. Однако это было не так; долину соединяла с ним пуповина, через которую в нее вливались жизненные силы, но в то же время и проникала порча, вернее даже, двойная пуповина: железная дорога и шоссе. Оба эти пути, пересекая долину с юга на север, вели с бурой, выжженной солнцем кастильской равнины к голубой равнине моря и таким образом связывали два противоположных мира.
В долине железная дорога, шоссе и река — которая присоединялась к ним после того, как бешеными стремнинами и водопадами низвергалась с высоты Пико-Рандо, — несчетное множество раз пересекались, создавая лабиринт туннелей, мостов, переездов и виадуков.
Весной и летом Роке-Навозник и Даниэль-Совенок по вечерам сидели на каком-нибудь пригорке и, охваченные почти религиозным благоговением, созерцали долину, живущую своей тихой, но ни на миг не замирающей жизнью. Железная дорога и шоссе выписывали в низине частые зигзаги, то сближаясь, то разбегаясь, но в перспективе всегда казались двумя белыми кильватерами, прорезающими густую зелень лугов и кукурузных полей. Издали поезда, автомобили, белые хуторки напоминали крошечные фигурки на картинках, изображающих рождество Христово, невероятно далекие и в то же время непостижимо близкие — протяни только руку и достанешь. Иногда, нарушая докучливое однообразие зеленого простора, одновременно показывались два или три поезда, каждый со своим черным султаном дыма. До чего занятно было, когда паровозы вырывались из туннелей, словно запыхавшись и ошалев от ужаса! Точь-в-точь как выскакивали из своих норок сверчки, когда Навозник или Совенок, затопляя их, мочились на кочку!
Совенок любил чувствовать, как объемлет его безмятежное спокойствие долины, любил созерцать разделенные на парцеллы луга с рассеянными там и тут хуторками, темные пятна каштановых рощ и купы эвкалиптов, как бы осиянные матовым светом, а вдали — вздымающиеся со всех сторон горы, которые в зависимости от поры и погоды меняли свой облик: в ясные дни до странности воздушные, невесомые, а в пасмурные — массивные, гнетущие каменной и свинцовой тяжестью.
Совенку нравилось это больше всего на свете, быть может еще
Часто по вечерам, завороженные недвижимостью и безмолвием природы, дети теряли ощущение времени и не замечали, как их окутывала темнота. На небесном своде высыпали звезды, и Роке-Навозник вздрагивал, охваченный каким-то ужасом перед безмерностью астральных пространств. Вот в таких-то случаях, ночью, вдали от людей, Роке приходили в голову невероятные мысли, которые обычно не беспокоили его.
Как-то раз он сказал:
— Совенок, как ты думаешь, если бы какая-нибудь из этих звезд упала, могло бы быть, чтобы она все летела и летела, но так никогда и не долетела бы до дна?
Даниэль-Совенок с недоумением посмотрел на приятеля и ответил:
— Не понимаю, что ты хочешь сказать.
Навозник подыскивал слова, затрудняясь выразить свою мысль. Он пощелкал пальцами и наконец сказал:
— Ведь звезды висят в воздухе?
— Ну.
— И земля тоже висит в воздухе, как любая другая звезда, правда?
— Да, по крайней мере так говорит учитель.
— Ну вот, про это я тебе и толкую. Значит, если звезда упадет и не натолкнется на землю или на другую звезду, она никогда не долетит до дна? Ведь воздух, который окружает все эти звезды, никогда не кончается?
Даниэль-Совенок на минуту задумался. Перед лицом космоса им тоже начинало овладевать не поддающееся определению томительное чувство. Нетвердым и тонким, жалобным голоском он пропищал:
— Навозник.
— Что?
— Не задавай мне таких вопросов, у меня от них кружится голова.
— Кружится голова или делается страшно?
— Пожалуй, и то и другое.
Навозник отрывисто засмеялся. Потом проговорил:
— Знаешь, что я тебе скажу?
— Что?
— Мне тоже страшно думать о звездах и обо всех этих вещах, которые нигде и никогда не кончаются. Только никому не говори. Я ни за что на свете не хотел бы, чтобы об этом узнала моя сестра Сара.
Навозник всегда выбирал для своих признаний такие минуты покоя и уединения. Огромные горы, гребни которых грозно вырисовывались на горизонте, вызывали у него досадное ощущение собственной незначительности. Если бы Сара, думал Даниэль-Совенок, знала это слабое место Навозника, она легко могла бы зажать его в кулак. Но от него, Даниэля, она, понятное дело, никогда ничего не узнает. Сара — девушка несимпатичная и жестокая, а Роке — его лучший друг. Пусть-ка она сама догадается о безотчетном страхе, который внушают Навознику звезды!
Когда, уже в темноте, они возвращались в селение, трепет жизни в долине становился явственней, ощутимее. На станциях то в одной, то в другой стороне свистели паровозы, и эти свистки, словно ножом, располосовывали тишину. Тянуло приятным запахом влажной от росы земли и коровьего навоза. Духовито пахли травы, особенно после дождя.
Даниэлю-Совенку нравились эти запахи, как нравилось слышать в ночной тиши сонное мычание коровы или жалобный скрип повозки, которую, спотыкаясь, тащат быки по ухабистому проселку.