Дороги
Шрифт:
В 1920 году во время нашей студийской поездки в Москву я встретил Александра Блока. Рядом с ним величественно и покровительственно шагал ныне почти забытый критик П. С. Коган. Поравнявшись со мной, Блок вдруг окликнул меня по имени. Оказывается, он запомнил меня с тех давних лет, когда я был еще мальчишкой. Спросил, пишу ли я стихи, работаю ли над стихами. Он был очень худ, бледен, и мне показался не столько грустным, сколько сосредоточенным на чем-то одном и отрешенным от всего остального. Встреча была недолгой. Больше я его уже не видел. Позже, вчитываясь в его стихи, я пытался понять причину той его сосредоточенности. Едва ли я понял ее верно, но его поэзия с каждым годом становилась мне ближе и в ряду его современников он был мне ближе других, как в прозе ближе других был Бунин.
В 1921 году я провел несколько месяцев в Москве, ходил на Воздвиженку в Пролеткульт, но процветавшее там левачество,
Я пошел к Валерию Брюсову. На Поварской Студию стиха преобразовали в Высший литературно-художественный институт. Я сдал туда документы, приложив к ним две или три тетради своих стихов. Через несколько дней меня вызвали на коллоквиум, как тогда называлось собеседование, заменявшее экзамен. Едва ли оно было легче экзамена: от поступавших требовалось хорошее знание мировой литературы, классиков русской поэзии. Например, кто-нибудь из экзаменаторов читал отрывок стихотворения, и надо было определить хотя бы автора, если не произведение, из которого прочитан отрывок. Один из профессоров спросил: "Как вы полагаете, почему Лермонтов написал это?" И прочел мне начало одного из лирических лермонтовских стихотворений. Я вдруг вспомнил весь цикл и ответил, что без этих стихов в цикле образовалась бы внутренняя брешь, нарушилась бы связь между предыдущим и заключительным стихотворениями цикла. Я прежде никогда не задумывался над этим и отвечал предположительно, но экзаменатор встал, пожал мне руку и поздравил с приемом в институт.
Выйдя из экзаменационной зеленой гостиной, я задержался с друзьями в Красной комнате около мраморной статуи. Все брюсовцы хорошо помнят это место наших встреч около итальянского окна, возле стен, обитых малиновым штофом: дом еще хранил всю обстановку, украшавшую его в давние, екатерининские времена.
Вскоре из зеленой гостиной вышел В. Я. Брюсов. Он подошел к нам, отозвался об успехах или промахах каждого из нас на коллоквиуме, а мне сказал, что читал мои тетради, и похвалил стихи, легко вспоминая строчки, ему понравившиеся. Было удивительно, как находил он время столько читать и везде успевать, но таков он был и в последующие годы - прост в обхождении, понятлив, трудолюбив, доброжелателен, но и взыскателен.
Навсегда мне запомнился тот погожий осенний вечер, в который я ступил на стезю профессионального литератора.
Поступая к Брюсову, я не думал отказаться от живописи, пошел во ВХУТЕМАС, где тогда шла тоже интересная творческая жизнь. Я отнес туда тяжелую пачку своих работ с просьбой допустить меня до испытаний. Прославленные живописцы К. Ф. Юон, В. К. Бялыницкий-Бируля, И. Э. Грабарь и еще некоторые из мастеров в тот же день просмотрели мои работы и постановили принять меня без испытаний.
Чуть ли не бегом я возвратился в институт, чтобы мне выдали копии документов. Все складывалось хорошо: во ВХУТЕМАСе занятия начинались с утра, в брюсовском институте - вечером.
На следующий день я подал во ВХУТЕМАС все необходимые бумажки, вплоть до копии воинского билета. Однако случилось непредвиденное: мне надлежало встать на воинский учет в том райвоенкомате, к которому относится ВХУТЕМАС. Без этого я не мог там учиться. Но я уже стал на учет в своем. Краснопресненском, как студент института, а состоять на учете одновременно в двух военкоматах было нельзя. Попытка уговорить военкома не увенчалась успехом: закон есть закон, порядок есть порядок.
Я растерялся: куда идти, что выбрать на всю жизнь?
Подумал, что у Брюсова приобрету больше знаний, углублю гуманитарное образование, а из ВХУТЕМАСа выйду хотя бы и мастером, но с односторонними знаниями. Вероятно, чего-то я недооценил, чего-то не понял, но выбор был сделан: свою тяжелую пачку я взял из ВХУТЕМАСа и принес домой. К тому же и дом мой был уже в институте, где по распоряжению Брюсова мне дали комнату в нижнем этаже этого старинного особняка, где ныне все перестроено и помещается Правление Союза писателей СССР.
Так я отрешился от живописи.
3
О Высшем литературно-художественном институте, которому позже присвоили имя В. Я. Брюсова, уже писали в нескольких "воспоминаниях". Институт по-своему был уникален, как многое, что создавалось тогда, при жизни В. И. Ленина. Брюсову дано было право привлечь к преподаванию любого из московских профессоров и наравне с ними любого из знатоков того или иного предмета. В те наивные времена у нас еще не существовало
Из стен брюсовского института вышло много профессиональных писателей, поэтов литературоведов, драматургов, журналистов, чьи имена ныне известны каждому читающему человеку. Их творческое начало организовал институт, а наполнила содержанием и мыслями жизнь, сложная, трудная и великая наша действительность.
С особым интересом я занимался русским фольклором у Ю. М. Соколова, известного собирателя былин и народных песен. Вместе с братом Борисом Ю. М. Соколов издал свои обширные записи в книге "Сказки и песни Белозерского края". Б. М. Соколов в то время читал лекции не у нас, а в университете и одновременно являлся директором незадолго перед тем созданного Центрального музея народоведения, размещавшегося на большой старинной Мамоновой даче, рядом с Нескучным садом, где ныне помещается Президиум Академии наук СССР. Б. М. Соколову понадобились сотрудники. По совету своего брата весной 1923 года он пригласил меня для работы в музее в Туркестанский отдел. Это был уже не фольклор, а этнография, но ее мы тоже касались в наших институтских занятиях, и я согласился, оговорившись, что Туркестана не знаю, никогда там не бывал. "Это поправимо", - сказал Б. М.
– Например, Бухарская народная республика поставила вопрос о вхождении в состав Советского государства. Там еще сохранился народный быт в патриархальном виде. Сохранились древние ремесла. Нам надо собрать не только орудия труда, но закупить для экспозиции целые мастерские. Например, мастерскую ткача со всем, что в ней находится, от станка до свечного огарка, а то, что невозможно перевезти, достоверно зарисовать. Ты рисовать можешь. Вот как только управишься с экзаменационной сессией, садись и поезжай, я тебе дам командировку".
Летом 1923 года с письмами из бухарского постпредства и командировкой Музея народоведения я приехал в Бухару. Тогда на одну дорогу в почтовом поезде от Москвы до станции Каган уходило дней шесть, если не вся неделя. Я взял с собой пачку книг по истории и искусству Бухары, Туркестана, Средней Азии. От станции Каган до Бухары шел местный поезд, неторопливо преодолевавший 16 километров. Это была дорога из современного мира в средние века.
Со мной в вагоне сидели почтенные бородатые бухарцы в белоснежных больших чалмах и пестрых халатах; остро пахло степными травами; негромко велась беседа на незнакомом мне языке. Пили горький зеленый чай, запасенный на дорогу в вокзальной чайхане. Пили из плоских чашек, которые правильнее было бы называть плошками, но бухарцы называли их пиалами. Поочередно пили все из одной чашки, каждому наливая по одному глотку. Но как гостеприимно, приветливо, церемонно подавалась эта чашка, когда подходила очередь принять ее. Это было вступление в новый, неведомый, привлекательный мир.