Дорогие девушки
Шрифт:
Он вырвал холст из рук матери и отбросил его в сторону. Потом вскочил с кровати и ударил мать кулаком по лицу. Она вскрикнула и отшатнулась. Тогда он ударил еще. А потом еще, входя в раж и не в силах остановиться.
— Вот тебе, старая стерва, — глухо и негромко, с холодной, отчетливой яростью приговаривал он. — Вот тебе краски. А вот тебе холсты.
Мать упала на пол, и он еще пару раз пнул ее ногой по жирному боку. Она перевернулась на живот, прикрыла разбитое лицо ладонями и отвратительно захрюкала, тряся жирными плечами. Он хотел пнуть еще раз, но сделал над собой усилие
— Ладно, живи, старая карга. Но помни: еще раз сунешься в мою комнату — убью.
— Ублюдок… — всхрюкивала женщина. — Твареныш… На мать… Руку… Дрянь…
— Какая ты мне мать, — брезгливо произнес он. — Ты животное. Алкоголичка. Грязная свинья. С сегодняшнего дня будем жить по-другому. Пока я дома, сиди у себя в комнате, чтобы я не видел твою похабную рожу. Высунешь нос — я тебе его оторву.
— В милицию, — бормотала она, всхлипывая. — Обращусь… Посадят… Тебя…
— Только попробуй, — гневно пригрозил он. — Я тебе намну твои жирные бока, а потом спалю вместе с этой чертовой халупой. А теперь… поднимай жирную задницу и выметайся из моей комнаты. Ну! — И он еще раз, для острастки, пнул лежащую на полу женщину.
Она тяжело, упираясь руками в пол, поднялась на ноги. Ухватилась рукой за дверной косяк и, пошатываясь, двинулась вон из комнаты.
Дождавшись, пока она выйдет, он с силой захлопнул за ней дверь. Потом посмотрел на пол. Ковер был забрызган кровью. Глядя на кровавые пятнышки, он поморщился от отвращения. Потом поискал, чем бы их вытереть, но ничего не нашел. Тогда он просто наклонился и скатал ковер с одного конца.
Потом поднял с пола холст и тщательно его осмотрел. Деревянные планки подрамника были сломаны, но в принципе их несложно было починить. Сам холст практически не пострадал, лишь был чуть-чуть порван в одном месте. Изображение осталось, а это главное.
Он повернул стул к окну и поставил на него холст. Потом сел на кровать и стал смотреть на него. На холсте была изображена обнаженная девушка, лежавшая на земле, раскинув руки, в позе распятого на кресте Иисуса. Светлые волосы девушки разметались по земле подобием ореола или нимба. Вместо лица зияла черная, кровавая дыра.
Он и впрямь работал быстро. Как Ван Гог. Через час картина в общих чертах была готова. Он занялся лессировкой.
Вдруг пленница застонала и заметалась на своем жестком «ложе». Он в сердцах бросил кисть.
— Ну, что еще такое?
Женщина продолжала метаться, дергая головой из стороны в сторону. Досадливо хмуря брови, он подошел к ней и сказал — строго, как учитель, делающий выговор нерадивому ученику:
— Если ты не перестанешь дергаться, я займусь твоим личиком.
Пленница продолжала метаться. Лицо у нее было потным и бледным, как полотно.
— Ну, хорошо, хорошо… — с неудовольствием проговорил он. — Только не вздумай кусаться, иначе я вырву тебе все зубы.
Он протянул руку и сдернул с
— Ну хватит притворяться. Тебе ведь стало лучше?
— Во… воды… — прохрипела пленница.
— Ах, да. — Он кивнул. — Про воду я совсем забыл. Просто вылетело из головы. Прости.
Он прошел к раковине, открыл воду, набрал немного в пригоршню, вернулся к столу и вылил воду женщине на лицо. Она попыталась слизать капли с губ распухшим языком, но не смогла и застонала от боли.
— Что, мало? — удивленно спросил он. — Да ты настоящая водохлебка! Ну, хорошо, дам еще немного.
Он снова принес пригоршню воды и сказал:
— Раскрой рот.
Пленница послушно раскрыла рот. Губы у нее были опухшие и потрескавшиеся. На них запеклась черная кровь.
— Лови! — весело сказал он и выплеснул воду женщине в рот. Она сглотнула воду и закашлялась.
— Ну-ну-ну, — успокаивающе сказал он и погладил девушку по потным, спутанным волосам. — Потерпи еще немного, скоро все кончится.
— Не… могу… — хрипела пленница. — Плохо… Больно…
— Если тебя это успокоит, мне тоже не сладко. Посмотри на мою руку. — Он поднял перед собой забинтованную кисть. — Видишь? Ты отхватила мне здоровенный кусок мяса. Я чуть не помер от болевого шока. Ну все-все, хватит скулить. Пора работать.
Он сжал пальцами нос женщины, она судорожно открыла рот и он сунул ей в рот кляп. Затем снова заклеил губы скотчем.
— Ну вот. Теперь мы закончим картину, а потом как следует развлечемся. Ты не против? Вот и хорошо.
Он вернулся к мольберту.
Пленница снова задергала головой. И в унисон этим судорожным, резким движениям у него задергался глаз.
— Дрянь, — выдохнул он. — Ты перестанешь дергаться или нет?… — Он схватил флакон с растворителем и замахнулся на женщину. Однако сдержался и холодно проговорил: — Прости, я на секунду выйду.
Он быстро вышел из кухни, затворил за собой дверь, быстро пошел по коридорчику, размахнулся и яростно швырнул флакон в дверь. Флакон ударился о железную ручку двери и разлетелся на куски.
— Сука! — рявкнул он. — Сука! Сука! Сука!
Он весь трясся от ярости, лицо его налилось кровью, губы мелко подрагивали. С минуту он стоял так, с хрустом сжимая кулаки и стараясь успокоиться. Наконец ему это удалось. Вспышка ярости постепенна прошла.
Тогда он пошел в ванную, умыл лицо холодной водой и посмотрел на себя в зеркало.
— Спокойно, приятель, спокойно… Ты должен закончить работу.
Когда он вернулся на кухню, на лице его не осталось и следа былого гнева.
— Ну что, — весело сказал он своей пленнице. — Ты готова продолжить? Тогда за работу! — И он снова взялся за кисть.
«Все-таки Турецкий гений. Как ни обидно это признавать… в свете текущих событий… Но это так».
Плетнев остановился возле двери, поднял руку и нажал на кнопку звонка.
— Кто там? — послышался из-за двери гортанный мужской голос.