Шрифт:
Константин Паустовский
Дорожные разговоры
Есть у нас в России много маленьких городов со смешными и милыми именами: Петушки, Спас-Клепки, Крапивна, Железный Гусь. Жители этих городов называют их ласково и насмешливо "городишками".
В одном из таких городишек - в Спас-Клепиках --и случилась та история, которую я хочу рассказать.
Городок Спас-Клепики уж очень маленький, тихий. Затерялся он где-то в Мещорской стороне, среди сосенок, песков, мелких камышистых озер. Есть в Спас-Клепиках кино, старинная ватная фабрика чуть ли не времен Крымской
Около Спас-Клепиков проходит узкоколейная железная дорога. Я проезжал по ней в самом начале весны. Поезд пришел в Спас-Клепики ночью. Тотчас в темный вагон набились смешливые девушки с ватной фабрики. Потом вошел боец с вещевым мешком, сел против меня и попросил прикурить.
Бойца провожали молодая женщина и старуха. Они молчали. Молчал и боец. Лишь изредка то одна, то другая женщина трогала бойца за рукав и тихо говорила:
– Так ты пиши, Ваня.
– Постараюсь, - отвечал боец.
Лица женщин нельзя было разглядеть в темноте, но по мягким их голосам можно было с уверенностью сказать, что это были очень добрые и дружные женщины: мать и сестра бойца, что глаза у них ласковые и что все они полны той любовью к людям, которую наш народ называет не совсем правильно "жалостью".
В ногах у меня что-то завертелось, очень пушистое и теплое. Кто-то, очевидно по ошибке, лизнул мою руку горячим языком. Боец удивленно вскрикнул:
"Дымок!" - и засмеялся. Засмеялись и женщины.
– Прибег, - сказал боец.
– Хозяина своего прибег проводить. Вот увидит проводница, она тебе покажет:! Нешто можно собаке в вагон!
– По такому случаю можно, - ответил из темноты хриплый голос, и тотчас зажужжал в невидимой руке карманный электрический фонарик с динамкой.
Слабый свет упал на пол, потом на серого пса с виноватыми глазами. Он сидел между ног у бойца и торопливо махал хвостом. Всем видом своим он хотел показать, что понимает, конечно, незаконность своего пребывания в вагоне, но очень просит не выгонять его, а дать попрощаться с хозяином.
– Дымок, друг любезный, - сказал боец, - как это мы тебя не приметили!
– Я его в избе замкнула, - будто оправдываясь, сказала старуха.
– Под дверью протиснулся, - добавила молодая женщина.
– Там доска отстает.
– Сколько бежал!-вздохнул, сокрушаясь, боец.
– Двенадцать километров! А? На дворе темнота, грязь, дороги вконец развезло. Ишь мокрый весь до костей!
– Животное все понимает, - сказал из глубины вагона бабий голос; - Оно и войну понимает. И, скажем, опасность. У нас в Ненашкине прошлый год немецкие самолеты повадились пролетать, два раза бомбы спускали, убили телку Дуни Балыгиной. Так с тех пор как загудят антихристы, так петухи рысью бегут под стрехи, хоронятся.
– Зверь и тот его ненавидит!
– сказал
– Шерсть на собаках дыбом становится, как заслышат они ихний лет. Вот до чего ненавидят.
– Буде врать-то!
– сказала проводница.
– Отколь пес разбирает, какой летит: ихний или наш.
– А ты его спроси, отколь он знает, - ответил хриплый голос.
– У тебя одно занятие - никому нипочем не верить. Билеты по десять минут в руках вертишь. Все тебе метится, что они фальшивые.
– Пес все может определить, - сказал примирительно боец.
– У ихних самолетов гул специальный. С подвывом.
– Сам ты с подвывом!
– огрызнулась проводница.
Паровоз неожиданно дернул. Страшно лязгнули буфера, еще страшнее зашипел пар. Девушки с ватной фабрики с визгом бросились к выходу; оказалось, что все они провожали подругу. Женщины торопливо попрощались с бойцом и спрыгнули уже на ходу.
– Дымок!
– тревожно кричали они из темноты вслед поезду.
– Дымок!
– Дымок!-кричал и боец, стоя на площадке и оглядываясь. Но Дымка нигде не было.
– Пропал пес, скажи на милость!
– бормотал смущенно боец, возвращаясь в вагон.
– Вот незадача, скажи пожалуйста!
– Да здесь он, дядя Ваня, - раздался из темноты мальчишеский голос. Схоронился у меня в ногах, весь трясется.
– Это кто говорит?
– спросил боец.- Ты, Ленька?
– Я.
– Ленька Кубышкин из Кобыленки? Кузьмы Петровича сын?
– Он самый.
– Дай-ка я около тебя сяду.
Боец протиснулся к мальчику, сел, опустил руку,
нащупал дрожащего пса, вытащил его за загривок и посадил к себе на колени.
– Вот, понимаешь, навернулась забота, - сказал боец.
– Увязался Дымок, что с ним поделаешь! А женщины мои небось измаялись там на станции, все его кличут. Чего ж теперь будет-то?
– Ничего не будет, - сказала проводница, - кроме того, что я тебя высажу с этой собакой в Кобыленке. Взял моду с собаками в такое время кататься! Билет на нее есть?
– Нету, - сказал боец.
– Я ж ее не брал, она сама в вагон влезла, в ногах схоронилась.
– Мне какое дело- ответила проводница, - сама или не сама. Мне давай билет и общее согласие пассажиров на провоз ее в этом вагоне. И справку, что она у тебя здоровая. Ишь моду взял какую, - собаками сейчас займаться.
– Иди ты, знаешь куда!
– сказал из темноты хриплый голос. Бессовестная! По человечеству надо судить. А у тебя заместо ума - тарифные правила!
– Поговори у меня!-угрожающе сказала проводница, но ей не дали окончить.
Вагон зашумел так грозно, что проводница ушла. Она так хлопнула дверью, что старуха, сидевшая у дверей, перекрестилась:
– Исусе Христе! Так ведь и голову отшибить недолго!
– Слыхал я, Ленька, что от отца, от Кузьмы Петровича, писем весь год не было,-сказал, помолчав, боец.
– Не было. Все не пишет.
– А ты не беспокойся. Иной человек и жив и его осколком даже нисколько не царапнуло, а он писем не пишет.