Досадная ошибка
Шрифт:
Я побрился, выпил кофе, надел свой лучший и единственный костюм, почистил плащ, тщательно причесал то, что принимал за шевелюру, запер на ключ свою берлогу в «Юкка-апартментс» и теперь в непросохших туфлях хлюпал по бесконечным лужам бульвара Креншоу в направлении Даунтауна, навстречу неизбежному. Было начало месяца. Давно истек срок оплаты за офис. Денег на это у меня, разумеется, не было. Оставался ли еще кредит доверия у администратора делового центра «Бизнес-Сити»? Это меня и тревожило, ведь я уже второй месяц подряд платил за офис одними расписками.
Когда я подходил к пересечению с Восьмой
Памятная доска с орфографической ошибкой была помпезно установлена на широкой, выбеленной колонне, прямо перед входом во дворец культуры, задиристо, что ли, нарочито напоказ. Мимо сновали малыши со скрипичными футлярами подмышками и нотными тетрадками в руках, сопровождаемые мамашами и папашами, несшими непосильный груз озабоченности своей внешностью на черствых лицах. Никого из них не волновали ни мемориальная доска, ни моя обеспокоенность по поводу неожиданного открытия.
Рука невольно потянулась к карману плаща. Его увесисто оттягивал заветный груз. Плоская бутылка из прозрачного стекла. Коричневая, с золотым, этикетка. По центру контурное изображение Большого скалистого хребта. Над ним три звездочки дугой. Темно-янтарного содержимого по горлышко. Я отвинтил металлическую крышку и сделал глоток. В груди разлилась приятная теплота. По телу пробежало электричество. У меня снова появилось тело. Я больше не бесплотный дух, носимый из стороны в сторону каждым порывом ветра. В следующую минуту голова прояснилась, и в ней отчетливо забрезжила мысль, одна-единственная, но крайне настырная: что за грамотей высек этот текст на граните? Что ж, информационный голод тоже необходимо утолять. Я приблизился к двустворчатой двери, пропустил выходящую даму и вошел внутрь этого городского рассадника культуры.
В просторном и светлом фойе было многолюдно и шумно. Отовсюду звучали детские капризные голоса и строгие возгласы взрослых. По широкому пролету лестницы с обреченным видом брели куда-то наверх унылые малыши. В обратном направлении гораздо шустрее спускались дети с измученными, но счастливыми лицами. Первая и вторая смены в детской музыкально-хореографической школе отличались разительно. За ажурной металлической решеткой с дверью и деревянной стойкой медлительная гардеробщица гремела жетонами, выдавая их взамен полученной одежды.
Я подошел к гардеробу не справа, где образовалась небольшая очередь из четырех-пяти юных дарований, а слева:
– Добрый день. Директор у себя?
Гардеробщица скользнула по мне цепким, изучающим взглядом.
– А как же, – ответила она тем холодным голосом, каким обычно разговаривают гардеробщицы, и скрылась в чащобе верхней одежды, гроздьями свисающей с рядов хромированных вешалок.
Я дождался, когда она вернется:
– Как всегда, в методкабинете?
В этот раз она даже не взглянула на меня и коротко бросила на ходу:
– С чего бы это?
Гардеробщица снова показала мне свою широкую спину, обтянутую
– Странно, мне казалось, здесь учебное заведение…
– И что с того?
Все повторилось сначала. Упрямая гардеробщица никак не шла со мной на контакт. Но и бежать ей от меня было некуда.
– Ей не понравится, как здесь общаются с журналистом. – С этими словами я продемонстрировал гардеробщице свое редакционное удостоверение, хоть оно и было липовым – я давно уже не был штатником «Горноморсквуда» и все расследования вел частным образом, на свой страх и риск.
Гардеробщица недоверчиво покосилась на удостоверение:
– А мне-то что с того?
– Вам выговор с занесением в личное дело. Так где она?
– У себя она, в кабинете.
– Это сейчас по лестнице и… – я выдержал паузу.
– На третий этаж, налево, третья дверь, – продолжила она за меня, принимая очередную курточку.
– Ее имя Долорес Камильо?
Косой взгляд, как на умалишенного, и последовал ответ:
– Муза Сидоровна Баранина.
Я улыбнулся широкой улыбкой:
– Простите, вечно я шучу невпопад. Благодарю вас.
Я поспешил удалиться, пока нелюбезная гардеробщица не ответила мне тем местом, которым вновь повернулась ко мне.
Глава 3
Кабинет директора дворца культуры был размером с учебный класс. Он имел три окна, кроме того, был хорошо освещен двумя хрустальными люстрами, свет от которых отражался в начищенном до блеска паркете. Обстановка была рабочей. Окна были занавешены полупрозрачным капроном в оборочку – это чтобы директора не отвлекал унылый вид не самого фешенебельного микрорайона города. На стенах репродукции с портретами знаменитых композиторов чередовались с всевозможными наградами, заключенными в рамки – это чтобы вдохновение ни на минуту не покидало директора. С дюжину стульев были выстроены в ряд вдоль стены – это чтобы директор могла устраивать разносы сразу нескольким подчиненным. В дальнем конце кабинета поблескивал черный концертный рояль с поднятой крышкой – это чтобы директор могла музицировать в моменты посетившего ее вдохновения. Справа от меня стоял письменный стол – рабочее место директора. За этим столом сидела полная женщина лет пятидесяти – директор дворца культуры.
Тяжелая беседа длилась уже около пяти минут. Разговор не клеился. Как бы я не деликатничал, но между нами так и не наладился контакт, необходимый для доверительной беседы. Баранина настороженно выслушивала все мои вопросы и отвечала на них обтекаемо. Мое недоумение нарастало. Ведь никто в здравом уме не станет утаивать очевидного, что на фасаде здания висит мемориальная доска и что она посвящена памяти такого-то деятеля культуры и искусства. С какой стати тут юлить и скрытничать? И почему бы не признаться, мол, да, именно она выступила с инициативой об увековечении памяти композитора. Или, наоборот, отрицать это, дескать, она не имеет к этому решительно никакого отношения. Директор дворца культуры почему-то пыталась скрыть от меня даже эту информацию.