Дот

Акимов Игорь Алексеевич

— Нет у тебя, пан сержант, никакой гранаты.

— Нет, — согласился Тимофей. Он тоже вышел под дождь. Да какой это дождь! — так, мелкие брызги, промывающие воздух для первых лучей. Ох и славный же будет денек!..

Обернулся к девушке. Она как выскочила наружу, так и стояла возле двери, прижавшись спиной к бутовой кладке. Пыталась осмыслить ситуацию. Может — и любит… но не без памяти.

— Чего думаешь? Перевяжи мужика.

Во дворе вразброс лежало несколько тел. Каждый с оружием. С хорошим оружием. Это тебе не «манлихеры». Но Медведеву под руку и с таким оружием лучше не попадайся…

— А ты чего разнежился? — Это к Чапе. — Пока в кухне не занялось — спасай провиант!

Но

Чапа и не подумал выполнять приказ. Зевнул, сладко потянулся (конечно, ночь была бессонной, но желание спать еще не пришло; это было расслаблением, осознанием: живой!), — и указал стволом карабина:

— Так у них же погреб!

Тоже верно. Каждый видит свое.

Из-за угла дома появился Ромка; Залогин и Медведев выбрались из окна на первом этаже. Очевидно, через кухню уже нельзя было пройти. А ведь этот дом строили не один год. Глушь; стройматериалы изготавливали на месте. В первое лето заложили фундамент; наблюдали, чтобы он нигде не лопнул, не просел. Во второе лето сложили первый этаж — и опять наблюдали; куда спешить? — ведь строили не на год и не на десять лет. Для детей и внуков…

Винтовки из рук никто не выпускал.

Ротмистру повезло: пуля прошла навылет, через мышцы; вроде бы ничего важного не зацепила. Кшися залила оба отверстия самогоном, затем обернула смоченной в самогоне тряпицей конец шомпола — и протащила тряпицу через рану насквозь. Ее лицо было непроницаемо. Лицо ротмистра тоже.

— Мне нужна карта, — сказал Тимофей.

— Карта была у пана полковника, — сказал ротмистр. — Но я не интересовался ею, потому что дорогу на Львов знаю и так.

— Нам нужно на восток.

— Ну ты же понимаешь, пан сержант…

— Понимаю…

Карты не нашлось и в кабине грузовика. Может, она была у водителя грузовика или у лейтенанта-экспедитора, но их тела валялись где-то возле шоссе.

Вскрыли один ящик; в нем оказались картины. Живопись. Может, в других было что-то и помимо живописи, скажем, мелкая скульптура либо литье, либо еще какие музейные безделки, — проверять не стали. Иное дело — воинский инвентарь; но кто же воинское добро будет везти во время войны прочь от фронта? Залогин все же не отказал себе в удовольствии: достал картины из открытого ящика, расставил в кузове; потом все же вытащил наружу, благо — дождь иссяк: в фургоне было темновато. Залогин каждую картину рассматривал внимательно — и вблизи, и отойдя на пару шагов. Рассматривал подписи. Некоторым заглядывал с обратной стороны.

Подошел ротмистр.

— Есть что-нибудь интересное?

— Отличная живопись, пан ротмистр. Жаль — никого не знаю. Оно и понятно: вот эти картины — украинская школа, а те — польская. А портрет, который, вижу, вам понравился, — голландец. С ним произошла забавная метаморфоза. Обратите внимание на следы подмалевка и всю первоначальную основу: художник явно хотел сработать в духе Ван-Дейка. Не подделку и не имитацию — боже упаси! — он хотел добиться того же очарования. Но от Ван-Дейка его отделяло уже два столетия, тот жар успел остыть, осталась только техника, а самое главное: наш художник уже видел Делакруа, а когда такое заденет — не отмоешься…

Было видно: ротмистр не столько слушает, сколько размышляет о своем.

— Если из музея… уж наверное каждая стоит немало…

— Несомненно, пан ротмистр.

— Вот видишь, пан ротмистр, и банк брать не надо, — сказал подошедший Тимофей. — Все здесь.

— Так-то оно так, пан сержант, — кивнул ротмистр. — Да не совсем. Есть одна маленькая проблема.

— Это какая же, пан ротмистр?

— Война.

— Чем тебя не устраивает война?

— Всем.

— Уточни.

— Например, пан сержант, вот эти картины. Возможно, еще вчера

они стоили больших денег. Даже очень больших. Возможно. А сегодня они не стоят ничего. Как пыль. Потому что сегодня из всех ценностей уцелела только одна: жизнь. Для меня — моя жизнь, для тебя — твоя. А что проку сегодня с этих картин? Это не еда. И не валюта, на которую можно купить еду или смыться куда подальше и пересидеть войну. Сегодня за них не выручишь ни гроша…

— Каждая война заканчивается, пан ротмистр.

— А ты думал, что будет после нее?..

Ротмистр был без малого раза в два старше Тимофея. Это было видно сразу, но только сейчас Тимофей осознал дистанцию между ними.

— После войны, пан сержант… после войны, на которой нельзя поручиться, что ты переживешь даже этот день… после войны лет пять, а то и все десять эти картины будут никому не интересны. И когда еще они наберут свою цену!.. И что же — мне посвятить свою жизнь сохранению этого сокровища, в надежде, что когда-нибудь, быть может, мне удастся воспользоваться им?.. Интересный сюжет.

В конюшне стояли три лошади. Не верховые, с потертостями от упряжи, но крепкие — иначе в горах не проживешь. В сарае — добротная телега на резиновом ходу, и рессорная двуколка — тоже на шинах. А где же хозяева?.. Тимофей уже не удивился, что так поздно о них подумал, однако спрашивать не стал. Мало ли что. Равновесие производило впечатление устойчивого, но испытывать, так ли это… без нужды… Как говаривал Ван Ваныч? — любопытство когда-то погубит этот мир. «Я забираю лошадок, пан ротмистр, — сказал Тимофей. — И пулемет. Тебе он сейчас не понадобится, а будет нужда — разживешься…» — «Погляди на своих ребят, пан сержант. Им бы денек отдохнуть, отоспаться…» — «Ничего; они у меня двужильные…»

Он и сам был не прочь задержаться; и даже не на день, а дольше. Место прекрасное; что не менее важно — глухое (это определение за последние полчаса всплыло в нем уже второй раз; значит — что-то подсказывает: здесь безопасно). Крыша над головой. С едой — никаких проблем, а это для солдата… конечно, для солдата первое дело — сон, но уж вторую позицию еда никому не уступит. Сон, еда и покой. Сон, еда и покой! — триада (опять словечко Ван Ваныча; для него триада была синонимом устойчивости и живучести) солдатского счастья. Счастья, которое — как и всякое счастье — осознаешь только задним числом (опять Ван Ваныч). Когда еще сюда кто-нибудь заглянет!.. Ведь вот: вроде бы все в порядке; пронесло, пролетело, как фанера над Парижем (а это уже Рома), — а не отпускает. Вчерашнее потрясение; ночь, которая высосала их досуха; да и схватка — пусть она длилась всего несколько минут, — все это никуда не делось, оно и сейчас было в нем, было вбито в Тимофея так тесно, что если рассчитывать на покой… да нет — покой! куда ему! — покою понадобились бы не дни, а недели, даже месяцы, чтобы расслабить души настолько, что эти клинья выпали бы сами. Да и ротмистр… Ротмистр ему нравился. Трудно сказать — чем, да Тимофей и не размышлял об этом; нравился — и все. Только поэтому и подарил ему жизнь. И об этом не жалел. Но, служа на западной границе, по сути — во вчерашней Польше, он столько наслушался о коварстве поляков, да и сам не раз напарывался на это коварство… Пусть все остается — как есть, таким — как есть. Пусть ротмистр остается в моей памяти, думал Тимофей, достойным человеком. Не хочу его искушать… Опять же: клин выбивается клином. Движение по горам — это совсем не то, что движение по дороге. Иное качество. Двигаясь по горам — не помечтаешь и не полюбуешься на красоты природы, разве что — мельком, пока силы есть. Движение по горам, когда каждый шаг — сосредоточенность и работа, — перемелет любые камни в душе. Как сказал бы пан ротмистр: в пыль…