Дот
Шрифт:
Генерал не стал объяснять племяннику суть предстоящего дела, а племянник не стал спрашивать. Придет время — узнаю.
Первый урок русского заладился не сразу. Майор Ортнер не мог заставить себя сосредоточиться. От сексуальности княжны уровень тестостерона и адреналина в его крови подскочил до критического, эмоции тянули на себя всю энергию — думать было нечем. Княжна мягко пыталась изменить ситуацию, но когда несколько ее заходов закончились ничем, она сказала — как всегда просто, словно предлагала ему чашку чая: «Вот что, Иоахим (до сих пор он был только „господином майором“)… А не перебраться ли нам в постель?» Он был ошарашен настолько, что в первый момент не мог произнести ни слова — и только кивнул. «С одним условием, — сказала княжна. — С этого момента мы
Удивительно! — дело пошло сразу. Не пришлось ни напрягаться, ни сосредотачиваться, — фразы запоминались (точнее — впечатывались в память) сами. Словно всегда в ней были. Особенно легко давались майору Ортнеру идиомы. Оно и понятно: идиома подразумевает чувство юмора, которое майор Ортнер в себе еще со студенческих лет культивировал. Тогда он это делал не для того, чтобы нравиться, производить впечатление. Нет — его юмор был лекарством для самого себя, для своей души. Поняв однажды, что конформизм в его душе пустил такие корни, что для таланта в ней не осталось места, он не стал переживать. Что поделаешь! — видать, такова моя природа, мудро рассудил студент Ортнер. Нужно научиться жить с тем, что имеешь. А чтобы не озлобиться, не ломиться в закрытые двери, нужно научиться воспринимать все происходящее (и прежде всего — самого себя, ведь я — эталон моего мировосприятия) с юмором. Попробовал — получилось. У него образовалась репутация легкого человека. Вскоре контролировать себя уже не было нужды — он в самом деле стал таковым. Понятно, что чувство юмора — несомненный признак ума, — иногда рассуждал он. — Но ведь если сравнить чувство юмора с чувством, позволяющим найти путь к свободе (иначе говоря — с талантом)… Развивать это рассуждение он себе не позволял. Конформизм тем и удобен, что тормозит вовремя.
— Ах, Катьюша! — говорил майор Ортнер, обнаружив в себе новые успехи в освоении русской речи. — Вам бы двинуть свою методику в науку, застолбить патент, — то-то бы прославилась!..
Штудии закончились так же вдруг, как и начались. Три дня назад, в ночь на четверг (подумать только, всего три дня, а как жизнь перевернулась!), позвонил дядя из Мюнхена; потребовал: немедленно приезжай ко мне. Новый шофер-силезец вел «опель» аккуратно: ночь, горы; жизнь дороже времени. «Когда устанешь — не мучай себя, я поведу», — сказал майор Ортнер. Горная дорога, как и всегда в эту пору суток, была пустынна. Вокруг был мрак — ни вершин, ни долин. Серпантин укачивал. Майор Ортнер то дремал, иногда проваливаясь в глубокий сон, то равнодушно разглядывал — тут же о них забывая — дома придорожных селений. Сейчас они были на одно лицо. Казалось, что кто-то нарезал огромным ножом одно селение — и разбросал его куски, как ляжет, вдоль дороги.
Дядя сказал: завтра ты получишь предписание в действующую часть; будешь командовать пехотным батальоном; я постараюсь, чтобы ты получил такое задание, в котором можно отличиться, даже орден заработать; затем тебя отзовут на более спокойное место.
Идея простая: его карьера, которая до сих пор развивалась пусть и не стремительно, но достаточно успешно, вышла на уровень, когда для продолжения карьерного роста майор Ортнер должен был перейти в новое качество — из «офицер» в «боевой офицер». Посудите сами: одно дело, если офицер знает о войне только по учебникам и кинохронике, и совсем иное, если в его личном деле записано, что он побывал в бою, проявил отвагу и находчивость; что подразделение, которым он командовал, прорвало эшелонированную оборону противника и т. д. Иоахим Ортнер с самого начала знал, что когда-то через это придется пройти. Он никогда не пытался представить, как оно будет; не пытался и теперь. Нет смысла. Ведь все равно пойдет как-то иначе.
«И куда же?..» — спросил майор Ортнер. «В Россию», — тихо сказал дядя и приложил палец к губам. С Россией был пакт о ненападении, свеженький, еще горячий, как пирожок из печи. Все знали, что этой войны не миновать, но чтобы вот так, сразу… Красиво.
Следующий день прошел в рутинных хлопотах. Майор Ортнер совсем забыл о княжне, и когда она
Свою дивизию на месте дислокации майор Ортнер не застал — она была уже в пути. Майор Ортнер отнесся к этому философски; уж что-что, а война от него не уйдет.
Он стал нагонять войну уже в сотне километров от границы. Вначале это были отдельные колонны; затем колонны пошли чаще; потом сплошняком. Пехота, артиллерия, танки; не только немецкие танки, но и французские, и бельгийские, и чешские. И в грузовиках были не только немцы, — он дважды обогнал итальянцев и один раз румын. Хорошо, что все это двигалось в одну сторону, так что пробираться не составляло труда. А в сложных ситуациях выручал экстерьер «опеля»: мужчины любой страны неравнодушны к автомобильной красоте. Приходилось пускать в ход и обаяние. Майор — не ахти какая персона, но если он не чинится, а руководствуется старой истиной, что ласковое слово и кошке приятно… Короче говоря, все получалось как надо.
В этих хлопотах майор Ортнер не заметил, как они пересекли границу. Пейзаж не изменился и дорога не изменилась, что и не удивительно: еще недавно это была одна страна. Солнце застряло над головой, часы подтверждали: дело идет к полудню; и желудок подтверждал, что завтракали они давно и всухомятку, и лучше бы этот эксперимент не повторять. Желудок напоминал, что в природе существуют харчевни, и в некоторых из них даже прилично кормят.
Такова была диспозиция и ход мыслей майора Ортнера, когда Харти обернулся к нему (Харти сидел рядом с водителем, во-первых, для того, чтобы подчеркнуть — для окружающих — статус майора, а во-вторых, чтобы избавить майора от неудержимого трепа Харти), и произнес жалобно-жалобно:
— Господин майор, разрешите остановиться на пару минут.
Хотелось бы знать, подумал майор Ортнер, он специально делает так, чтобы я читал его мысли, или же я настолько сжился с этим прохвостом, что мыслям уже не обязательно превращаться в слова, поскольку они доходят по адресу напрямую?
— Чего вдруг? — спросил он из протеста.
— Терпения нет — надобно отлить.
— А прежде не мог? О чем ты думал, когда час назад мы заправлялись?
— Об этом и думал, господин майор. Вот так и думал: дотерпи, дотерпи, сукин сын, пока не окажемся в России.
— Так мы уже в России…
Россия была пуста, плоска и обесцвечена солнцем. Майор Ортнер не думал, какой окажется Россия (в прошлый приезд, когда он вместе с дядей побывал в Москве, за окном вагона он не увидел ничего, кроме леса; лес был неухоженный, дикий, непроглядный; лишенный информации; теперь майор Ортнер въезжал в Россию значительно южней, и предполагал, что увидит другую страну; так и случилось), — так вот, если б ему сказали вчера: дайте определение — одним только словом — какой вам представляется Россия, — он бы ответил: сочной. Выходит — ошибся бы. Впрочем, ему было все равно.
— Так точно, господин майор.
— Если не секрет, — спросил майор Ортнер, — зачем терпел?
— Виноват, господин майор… — Пальцы, которыми Харти вцепился в спинку своего сиденья, побелели, а нижняя часть его тела едва заметно ерзала, движением пытаясь снять напряжение. — Все дело в примете. Есть у меня такая: если в новой стране, сразу после границы, отолью, — дальше все идет как по маслу. — Харти резко выдохнул: еще одна попытка снять напряжение. — Примета верная, господин майор. Только отлить надо убедительно. Не пару капель, а чтобы струя была, как у крепкого мужика…