Довод Королей
Шрифт:
– И мы с тобой знаем почему. Лучше не будет, не надейся, а хуже – пожалуйста. Хорошо хоть, догадался отослать наследника в Ланже. Мальчишка не по годам понятливый, королю совестно при нем безобразничать.
– Я знаю, что с ним Гартаж. Это победа.
– Будем надеяться, что Элле не удастся заменить Эжена на Фернана. Реви и сам не хочет. Они с наследником не ладят, да и уезжать из столицы главный «пудель» боится. Аганн после того, как на дочке Гастона женился, вовсе обнаглел, Фер боится, что его отпихнут. Как-никак Реви только брат королевы, а Аганн – сын, причем любимый...
– Артур командует королевской гвардией, – быстро сказал Сандер, – а просится назад в Эстре.
– Не бери. Парню в столице тошно, это так. И умом он не вышел, но честный до глупости и любит тебя и Арцию. Гвардейцы от него в восторге, как же, живая легенда... Короче, Артур – наш последний козырь. Случись что-то вовсе гнусное, Бэррот сделает то, что ему скажешь ты. Или, на худой конец, я. Вот отец его, тот себе на уме, но пока он с нами в одной упряжке. С «пуделями» Антуану не по дороге, с Лумэнами и подавно.
– Лумэны? А разве они еще есть?
– Ну, положим, Лумэны как таковые и впрямь кончились. И я не скажу, что меня это огорчает. Агнеса умерла, ты не знал?
– Нет. Давно?
– С полгода. В Сарриже. Говорят, совсем свихнулась перед смертью, собирала еду да прятала в постели, не позволяла до себя дотрагиваться, кричала, когда ее мыли и переодевали. Плохая старость и плохой конец. Люди смерти боятся, а смерть – что, мгновенная неприятность, а дальше или нет ничего, или же что-то новое. А такая жизнь... Но Дыню мне не жаль, – глаза графа холодно блеснули, – она заслужила все от начала и до конца. Глупая голова, мелкая душонка, а бед принесла немерено. Ну да Проклятый с ней... А вот отродье Святого Духа живо.
– О ком вы?
– Виконт Эмразский, он же Пьер Тартю. Ничтожество полнейшее, но для ифранцев чем гаже, тем лучше. Его матушка сплавила в Авиру после истории с Жоффруа. По мне, так если зарезал быка, режь и петуха... Незачем было его отпускать. Пьер Тартю – смешной претендент, но Орест его признал за Лумэна, а Орест сейчас сильнее Архипастыря. Да и «паучата» его кормят, а эти сквалыги ничего задаром не делают.
– Сигнор, а как Паук умер? Без него даже как-то непривычно.
– Как, как... От старости. Жаль, что не раньше. В один прекрасный день пришли к нему утром, а он холодный. Болтали, что, когда его обмывали да обряжали, боялись, что оживет и начнет ворчать, что дорого... Только я бы на твоем месте не очень радовался. Жером еще мальчишка, но его тетка-регентша...
– Жоселин?
– Она. Вся в отца удалась. Разве что моется чаще. Это крыса, Сандер. Умная, злая, расчетливая. У нее ни один паучий аур не пропадет, недаром папаша ее из всего выводка выбрал. И с Орестом она спелась. Тот в Архипастыри метит, а для избрания, как ты понимаешь, денежки нужны, и много. Конклав, он не травку кушает. Паучиха понимает, что перемирию скоро конец, а ты на них страху нагнал. Так что они постараются войны не допустить. Не мытьем так катаньем.
– С помощью Церкви и Эллы?
– Это еще полбеды. Боюсь, как бы яд и магию в ход не пустили. Жорж говорит, Орест вовсе
– Лучшего коня я не видел.
– Надо думать. Сын коня самого Усмана, брат коня принца Яфе, а про того говорят, что он родился в седле... Суриан, дары приносящих, не боишься?
– Нет.
– И правильно делаешь. Филипп доволен?
– Да.
– Вы не помирились.
– А мы и не ссорились. Я ему верен, он это знает.
– Ой, Сандер, Сандер, – Обен со стуком положил ложку на стол, – зря ты так. Я же не слепой. И Филипп не слепой. Видит, что у него есть полководец, протектор, даже политик, но не брат.
– Я не политик, граф.
– Политик, хоть и не интриган. Не будь ты политиком, ты б с эскотцами до сих пор мечом махал. Сговориться с Лосем и Лиддой не у каждого бы вышло. С Фронтерой-то у тебя как? Веришь им?
– Нет. Филипп зря подписал нотацию с Максимом. Теперь от него пять лет не избавишься. Лучше взять дарнийскую тысячу, чем за те же деньги пять фронтерских, да и Тодору плевать, кому его брат служит и за сколько.
– Ты прав. Дарнийцы берут дорого, но они слово держат и воюют отменно.
– Я для Игельберга прошу баронство.
– Филипп даст. Он тебе ВСЕ даст.
– Мне ничего не надо.
– А ты становишься жестоким.
– Обен, вы не понимаете. Я ХОЧУ все забыть, чтобы стало как раньше, но не могу.
– Как раньше не будет, – Обен смачно всадил нож в дымящееся мясо, – ты перерос Филиппа во всем. Думай о нем не как о старшем и сильном, а как о слабом. Ему никто, кроме тебя, не поможет. У тебя есть друзья и Арция, а у него что? Гастон, да две дуры на шее.
– И вы.
– Я не у него. И Мальвани, и Лось с Лиддой не у него. Подумай об этом на досуге. Жаклин-то как?
– Жаклин? Хорошо.
– А мои сорванцы?
– К Лосю поехали. Тот охоту затеял.
– Я завещание написал. Все, что у меня есть, между тремя внуками поровну, кроме этого дома. Он останется Луи.
– Обен! – Александр выглядел пораженным. – Как же так?
– А что? – хмыкнул Трюэль. – В восемьдесят лет завещание писать рановато, по-твоему? И не смотри на меня так. Я еще лет пятнадцать протяну, не меньше. Просто дела порядка требуют.
2891 год от В.И.
29-й день месяца Копьеносца.
Оргонда. Лиарэ
Нудный холодный дождь загнал под крыши всех, кого мог. Мокрая, продуваемая всеми ветрами Лиарэ в зимнюю пору всегда выглядела неприглядно, но Сезар Мальвани не думал о затянувшемся ненастье, у виконта были куда более важные заботы, и первая из них касалась герцогини. По мнению Сезара, Марта слишком легко относилась к отвратительным слухам, без сомнения, возникшим по милости покойного Паука, но с его смертью и не думавшим затихать. Орест, с самого начала державший сторону Ифраны, твердо вознамерился превратить арцийскую жену Марка в еретичку, а то и Преступившую.