Downшифтер
Шрифт:
— Я позвонил на день раньше, простите, — сказал молодой человек. — Но в следующий раз я буду у телефона через месяц, а это уже больший моветон. Понимая, какой ущерб наношу освещению вопроса озимых, я все-таки не удержался и решил спросить, как обстоят дела с моим романом.
Я превратился в индюка:
— А никак. Молодой человек, вы обманули меня дважды в открытой форме и обманывали несчетное количество раз в романе. Могу ли я отправлять куда-либо вашу рукопись, которая вызывает чувство досады?
— Чем именно вызвана ваша досада? — даже не удивившись, поинтересовался
— Во-первых, давайте знакомиться сначала. Меня зовут Виктор Тихонович, и я главный редактор газеты, куда вы изволили обратиться. Теперь я хочу услышать ваше имя. Да только не говорите, что это неважно для романа. Это действительно неважно для романа, но важно для меня.
— Ну, хорошо. Артур Бережной, к вашим услугам.
— Вот так… — Чувствуя, что одерживаю первую победу, я чуть охрип. — Зачем это было нужно скрывать?
— Вот это действительно неважно, — отрезал он. — А что по существу второй неприкрытой лжи?
— Ваш роман не закончен.
Молчание на том конце телефонного провода было достаточно долгим для того, чтобы подтолкнуть меня к подозрению, что связь прервалась.
— Если бы вы этого сейчас не сказали, я посчитал бы обращение к вам ошибкой.
Я похлопал ресницами.
— В моем романе действительно не хватает последней главы. Без нее все написанное теряет смысл и обретает другой. Это была бы исповедь уже другого человека.
— Когда же я получу эту главу? — тихо спросил я, даже не думая в последующем говорить о том, что читать буду три месяца, потому что на носу жатва.
— Сейчас. Вы услышите ответы на все вопросы. — И я снова услышал шум.
У меня мгновенно вспотели руки, потому что я свои вопросы не помечал, не надеясь в будущем на такой разговор. Но зато я помнил их наизусть, благо список невелик.
— Послушайте, Артур… Эта концовка… Вы уезжаете с Лидой… Я понимаю — вы вступили в бой с системой, но ваш отъезд не выглядит победой. Вы просто бежите дальше, по дороге лишившись имущества. В чем дело? Откуда столько восхищения собственной беспомощностью? Или это тоже часть жизненного кредо отступника?
— Что вы называете беспомощностью? — услышал я.
— В город, который вы посчитали своей пристанью, приезжает ваш бывший босс и отнимает ваши деньги, отбирает вашу квартиру. Плохой пример для тех, кто собирается покинуть корпоративный мир, вы не находите?
— Нет, не нахожу. Квартира не досталась Брониславу. Не достался и дом, и деньги со счета он не получил.
— Но в романе вы уверяете, что Бронислав обладает таким авторитетом, что может даже без вас, но с документами и вашим паспортом оформить сделку!
— Так оно и есть. И так бы он, верно, и сделал, если бы не одно обстоятельство. Реестровый номер на свидетельстве о регистрации, который был исправлен троечником Жорой, ничего, кроме удивления, в управлении юстиции не вызовет. Когда Бронислав поймет, что с номерами вышло недоразумение, он перестанет настаивать на сделке, поскольку можно оформить на него квартиру с чужим паспортом, но невозможно этого сделать, если реестровый номер в договоре не совпадает с реестровым номером моей
— Вы испортили подлинник документов на свою квартиру?
— А зачем мне подлинник? В любой момент я могу получить дубликаты…
— Деньги со счета?
— На счете к моему отъезду из столицы оставалось десять рублей. Реквизиты мне нужны были для того, чтобы держать их вместе с документами на квартиру. То же самое с реестровыми номерами в документах на дом. Первый, наверное, случай в истории, когда мошенник приезжает в госучреждение с бумагами, чьи номера из подлинных исправлены на несуществующие. Так что предлагаю исключить из списка ваших претензий вопрос о моей беспомощности.
— Скажите честно, Артур… Зачем вы приехали в тот городок?
Бережной тяжело вздохнул, и несколько секунд я слышал прибой.
— Открою вам небольшой секрет, Виктор Тихонович, если это ваше настоящее имя, конечно… Система никогда не прощает тех, кто принадлежал ей, а потом вдруг стал ее отрицать, ну, как спиртное, скажем. Менеджера со склада уволят, лишив части заработка. Начальника отдела снабдят плохой характеристикой и попросят вернуть все, что было выдано, — карточки на бензин, автомобиль… С человеком моего уровня будут разбираться уже по-другому. Я знаю систему от ее дна до сияющей верхушки, и мой уход воспринимается уже как предательство, связанное с будущей угрозой. Вице-президент крупной компании — источник невероятной по силе информации, носитель чудовищного компромата, и, пока я жив и способен распоряжаться накопленными мною средствами, я опасен. Я вообще не понимаю, зачем вы об этом спрашиваете, если ежедневно по телевизору вам рассказывают и о более известных людях. — Бережной помолчал, словно предоставляя мне право додумать ответ самому, но потом решил, что будет лучше, если он сделает это сам. — Уезжая, я был уверен в том, что меня будут преследовать. Я унес с собой много чего, мне не принадлежащего, а именно — информацию. Таких, как я, на вольные хлеба не отпускают. Но в Москве против Бронислава я бы не потянул… К сожалению, это так… И я заставил его биться со мной на моем поле боя.
Это был ответ не совсем на тот вопрос, который я задавал, и я едва не крякнул от удовольствия, когда он произнес:
— Но я прошу вас не объяснять мой приезд исключительно тактическими соображениями. Я действительно желал уехать, однако передо мной стояло препятствие, которое следовало убрать. И я убрал его. И теперь наслаждаюсь жизнью, каковой вы ее еще, уверен, не видели. И которую вряд ли поймете… Но меня устраивает тот факт, что вы сочли роман недописанным. Значит, вы поняли, что ведет таких людей, как я.
Я покачал головой, словно мой собеседник мог это видеть.
— Вы не указали в романе, откуда отец Александр узнал о точном количестве оставшихся в схроне денег.
Он замолчал, и чувствовалось, что на этот раз ответа не будет. Так и вышло.
— У меня нет ответа на этот вопрос, и я не хочу искать его, — сухо ответил Бережной. — Мне кажется, что я сумею найти его, и тогда вам придется дописывать к роману еще одну главу, и делать это будете именно вы, потому что писать против своей воли я не смогу.