Дождь-городок
Шрифт:
Светлана сказала это без иронии, грустно и серьезно.
У меня заколотилось сердце, и я не нашелся, что ответить.
— А у вас правда холодно.
И зябко повела плечами.
— Я сейчас затоплю печку. Сейчас. Вы же не уйдете так сразу?
— Нет.
— Это очень быстро. И станет тепло.
Печка была в хозяйкиной комнате. Я откинул конфорку и стал торопливо мять и втискивать туда старые газеты. Первая спичка поломалась, но вторая вспыхнула, и по бумаге побежали огоньки. Я схватился за дрова, сложенные на полу.
— Только не эти. Эти слишком большие.
Светлана смотрела на дубовые чурки в моих руках.
— Да, правда… Нужны щепки.
Она наклонилась и стала выбирать дрова помельче.
— Не нужно, не пачкайтесь.
— Я делаю это каждый день и, наверно, буду делать до конца жизни.
— Все равно, сегодня не нужно.
— Хорошо.
Она взяла маленькую скамеечку, что стояла под столом, и присела возле печки. Я тоже сел, и мы смотрели, как проваливаются в поддувало красные древесные угольки.
— Просто не верится, что вы здесь. Слишком невероятно и ужасно. Ужасно потому, что завтра меня уже здесь не будет…
— Нет, Николай Сергеевич, не ужасно… Даже к лучшему, наверно. Иначе что б мы с вами делали?
В самом деле, что б мы делали? Я вспомнил разговор с Андреем.
— Да, да, это хорошо, что вы уезжаете.
Я взял ее за руку, она была холодная и бессильная.
— Светлана… Вы знаете… знаешь, что я…
— Знаю. Иначе я не пришла бы…
— А ты?.. Ты…
— Иначе я бы не пришла, — повторила она тем же тоном, не отнимая у меня руки.
— Но, может быть, нам лучше быть вместе?
Светлана покачала головой.
— Я люблю его… И тебя тоже. Ни за что бы не поверила, что так может быть. Но ему я нужнее. И он Володькин отец. Я должна быть с ними. Мы нужны друг другу. Без меня ему будет хуже. А ты… у тебя жизнь только начинается. Ты еще встретишь другого человека. По-настоящему жизнь можно связать только один раз. Я иначе не могу. Ведь ты не представляешь, как много нам пришлось пережить вместе.
— Представляю. Андрей говорил мне.
— Что говорил?
— Все. Мы долго говорили.
— И обо мне?
— Да.
Она выдернула свою руку из моей.
— Неужели он… просил тебя?..
— Меня не нужно просить, я и сам понимаю. А другому, он сказал, он сломал бы шею. Он очень любит тебя.
Светлана уронила голову на руки.
— Он не должен был просить, не должен. Зачем так унижать себя, зачем? Раньше он был совсем другой — смелый, гордый. А теперь… Он боится вступиться за меня, пьет тайком, просит…
— Я виноват перед вами обоими…
— Нет. Ты хороший. С тобой было как-то светлее, интереснее жить. И Андрею было с тобой лучше… Но больше нельзя.
Печка быстро разгоралась — на мороз. Дрова потрескивали, уголь стучал осколками по стеклам короба, от плиты пошло тепло. Светлана сидела, сгорбившись, маленькая и беспомощная. Мы вспоминали, как я приехал, как пришел к ним в первый раз, вспоминали какие-то случаи, людей, слова, говорили о том, что может случиться… Вдруг она спросила:
— А сколько времени?
Времени было уже много, особенно по дождь-городским представлениям. Удивительно, как быстро оно умеет мчаться!
— Пора идти,
— Да, это очень важно, особенно выспаться! Зачем ты сказала это? Просто пора, и все.
— Пора, и все! Принеси мою стеганку, пожалуйста.
Я вышел в свою комнату, взял стеганку и платок. Светлана стояла возле печки и ждала меня. Сначала она повязала платок. Я смотрел на нее и думал отчаянно: «Все. Все! Сейчас и она уйдет, как ушла Вика, навсегда».
— Помоги, Коля…
Я протянул стеганку, но вдруг уронил ее на пол и опустил ладони на худенькие плечи Светланы.
Губы у нее были шершавыми, не привыкшими целоваться. Она потянулась ко мне одновременно со страхом и решимостью и тут же отступила. Я поднял стеганку…
Через час я с чемоданом шагал по темной улице на вокзал. Узнать Дождь-городок было невозможно. Повсюду громоздились сугробы, свистела метель и несла вихри колючего снега, Но поезд пришел по расписанию…
*
С тех пор прошло почти три десятка лет. Выросли и работают люди, которые и не помнят те, далекие уже годы. Но в моей памяти они остались навсегда, частью прожитой жизни.
Сначала я старался не думать о горьких днях ошибок и поражений, потом пытался осмыслить, извлечь уроки. Теперь я понимаю, что зря они не прошли; и плохое и хорошее, что было, пригодилось, чтобы жить дальше. Правда, в школу я уже не вернулся — работал сначала в археологической экспедиции, потом поступил в аспирантуру, потом начал преподавать…
Быстротекущая жизнь оставляет все меньше времени, не перегруженного текущими занятиями. Самого слова «праздность» мы теперь избегаем, стыдимся, хотя оно, между прочим, одного корня с праздником, предпочитаем говорить «свободное время». Но ведь время само по себе не свободно и не занято. Занят или свободен бывает человек, свободен выбирать очередные занятия, ибо даже отдых стал занятием, своего рода восстановлением сил, а не праздным времяпровождением. Теперь нередко слышишь — и праздник провел в работе! Короче говоря, вспоминать и размышлять времени остается все меньше, и постепенно Дождь-городок отодвинулся далеко, гораздо дальше, чем на те километры, что отделяли его от меня все эти годы. Побывать там снова мне не пришлось, переписка тоже не состоялась — хозяйка переехала к дочери, а Ступакам писать сначала было неловко, а потом показалось, что и незачем уже.
Так, оставшись в душе, Дождь-городок ушел из жизни текущей, и, как я думал, навсегда…
Однако жизнь нередко приберегает для нас неожиданности. Такой неожиданностью оказалось для меня письмо с незнакомым обратным адресом и незнакомой фамилией на конверте. С недоумением извлек я из него мелко исписанные листки и фотографию молодой женщины, снятой заметно недавно с двумя маленькими мальчишками, очевидно сыновьями. Лицо женщины кого-то мне напомнило, но не более…