Дождался
Шрифт:
И молодая здоровая женщина с ужасом чувствовала отвращение от этих поцелуев, несмотря на жалость и невольную вину перед умирающим человеком.
В эти мгновения она вспомнила все… все… И любовь без страсти к мужу… И ее привязанность без дружбы и ласки… И как он любит… любит ее и не понимает запросов ее души и ума… И разве виновата она, что, когда он заболел, его ласки были нестерпимы… Разве виновата она, что после отъезда мужа встретила отзывчивого, умного, сильного духом и полюбила, почувствовала страсть… Настоящую, незнакомую ей раньше. И не смела ехать к мужу… Жалела
Неволин отвел губы. И жена облегченно вздохнула. Снова жалость охватила ее, и слезы лились из ее глаз.
— Да ты что же… плачешь?.. Садись, милая, лучше в кресло… Дышать трудно… А я посмотрю на тебя…
Она торопливо села в кресло и, улыбаясь сквозь слезы, проговорила.
— Плачу… от волнения… встречи…
— Милая!.. Не тревожься… Не бойся… я поправлюсь!.. И какая ты красавица, Леля! Рассказывай о себе, что делала, кого видела… А мне не позволяй говорить много… Это очень вредно…
— Так не позволяю! — попробовала пошутить молодая женщина.
— Ты не умеешь, Леля… Я тебя не слушаюсь… И мне лекарство пора.
В голосе Неволина уже слышалось раздражение.
— Я тебе дам.
— Ты не знаешь…
— Так позвать сиделку?
— Да… она знает! А ты рассказывай!..
Через минуту пришла сиделка, подала лекарство, поправила постель и подушки, подняла голову больного, и он удовлетворенно сказал:
— Леля… Она умеет… Ну, рассказывай!
Молодая женщина стала рассказывать. Но, видимо, Неволин не особенно интересовался и часто закрывал глаза.
Тогда перед Еленой Александровной был мертвец… И она смолкала…
— Рассказывай… Рассказывай…
Она опять говорила… И скоро муж заснул… Дыхание было тяжелое. Из груди вырывался свист.
Молодая женщина отвела глаза и задумалась.
— Господи! — вдруг вырвалось у нее, когда она поймала себя на мысли о том, что смерть мужа — счастье новой ее жизни, что теперь она только знает, что значит любить, и думает о любимом человеке…
— Ты, Леля, о чем рассказывала? — вдруг сонно промолвил Неволин, вдруг открывая глаза…
— О… маме! — отвечала Елена Александровна и густо покраснела.
— Да… Она здорова?..
— Здорова…
— А ты не позволяй мне говорить, Леля…
И снова заснул.
XIV
Елена Александровна притаилась в кресле и часто взглядывала на мужа.
Опять перед ней проносилось недавнее прошлое. И опять замужество ее представлялось ошибкой, ужасной ошибкой…
“Не ошибка… хуже. Поругание чувства… Поругание тела. Ложь… Сознательный обман доверчивого влюбленного человека, чтобы пристроиться!” — говорила возмущенная совесть молодой женщины.
Она не гнала совести. Не старалась скрыть от себя правды. Не обманывала себя оправданиями.
Напротив!
С тех пор, как полюбила, она точно прозрела
Ее не успокаивали примеры. Ведь многие так же выходят замуж и после обманывают… живут и с мужьями и с любовниками.
“Так что же. Чем она была лучше продажной женщины? Она продавалась за обеспеченную жизнь только одному — вот и вся разница”.
Она знала, что делала. Не глупая. В двадцать пять лет понимала, что не любовь диктовала ответ на предложение. Не уважение к чужому чувству влюбленного, а эгоизм заставил ввести человека в заблуждение и продолжать его… Она чувствовала, что не любит по-настоящему, а только терпела и жалела. И женщина в ней тогда не оскорблялась. Муж мог заблуждаться, что жена его любит. Ведь он так влюблен в нее. Так старался, чтоб ей было лучше, и делал все, чтоб только доставить ей удовольствие… Он был добрый, внимательный и счастливый… А она не могла не благодарить за такую привязанность. Она не лгала, когда говорила, что привязана к нему, но лгала, что не прибавляла, что это не любовь… Не говорила, что по временам тосковала, что ей хотелось иной жизни… иного друга с иными запросами. И не было воли. Да и не было сильного желания искать иной жизни… иной среды. Не полюби она, разве давно не была бы она около него?.. Или она должна была приехать и лгать уже позорно…
Все существо протестовало против такой жертвы.
И к чему? К чему?
Но что-то говорило в ней: “должна была!..”
Молодая женщина взглянула на мертвенное лицо Неволина.
И оно, казалось, ей говорило:
“Должна была!”
К вечеру Неволину стало хуже. Он стонал и метался, и по временам впадал в забытье и бредил о том, что завтра встанет и пойдет гулять…
Настала ночь, чудная звездная ночь.
И Неволина и сиделка не отходили от умирающего. Казалось, он уж находился в агонии… Глаза безумно горели… Он громко вскрикивал и весь горел. Никого не узнавал.
И жена и сиделка измучились, удерживая больного и ежеминутно вливая ему в рот воду с ложечки. Обе они желали, чтобы Неволин скорей умер, и обе не смели признаться в этом истинно добром желании.
Ракитин приносил Елене Александровне есть, приносил чай, но она отказывалась. Отказывалась и отдохнуть.
Теперь, когда она была уверена, что муж умрет, казалось, ей нужно было оставаться при нем.
На рассвете Неволин успокоился и дремал…
Задремала и Елена Александровна.
И вдруг ее разбудил голос мужа.
— Леля!
И жена и сиделка вскочили и увидели Неволина сидящим на постели, лицом к окну, из которого врывались снопы света поднимавшегося солнца…
Жена подошла к Неволину.
— А мне совсем хорошо… Поправлюсь… Ты рада? Леля?
— А то как же?..
— Ведь ты меня любишь?.. Не ехала… Нельзя было… Никак нельзя?.. А я был один… один… И, прости, подумал, что ты лгала в письмах. Прости… меня… Прости… Разве ты могла бы… Скажи?
Глаза умирающего впились в лицо молодой женщины. Казалось ей, что в них были и страх и мольба.