Дожить до рассвета
Шрифт:
— Ну, хорошо. — Стоян вошел в круг, роняя с плеча соболиную шубу, ранее князю принадлежавшую. — Быть по-твоему, брат. Драться будем по-честному, без ворожбы.
Вандал оскалился, злобно сверкнул глазами и, согнув ноги в коленях, пошел по кругу. Придерживая когтистую лапу у бедра, он нервно хохотнул, то и дело припадая к земле в обманных выпадах. Двигаясь по кругу, Вандал неторопливо сокращал дистанцию, словно медведь, подкрадывающийся к жертве. Стоян бесстрастно наблюдал за его движениями, мысленно принимая облик волка. Когда волки набрасываются на хозяина леса, они рвут ему ляжки, стремясь перекусить сухожилия. И тогда могучее
Лицо Стояна исказилось от ярости, и обернувшись к толпе, он громко прокричал:
— Чего заблеяли, овцы?! Не рады, что вожак верх одержал? — Пройдясь вдоль круга, ведьмак пристально вглядывался в глаза воинов, поспешно опускающих взгляды. — Может, еще кто желает власть мою оспорить? Выходите, вои храбрые! Железными зубами вожак вас рвать станет!!!
Толпа дрогнула, осторожно, по шагу сдавая назад под его давящим взглядом. Желающих померяться с ним силой не нашлось. Удовлетворенно кивнув, Стоян направился к стонущему в снегу Вандалу. Надменно нависая над поверженным противником, он усмехнулся:
— Что, брат, не помог тебе подарок Велеса? Силы медвежьей захотелось? На брата руку поднял?! Ну, так косолапость не даст тебе забыть об этом дне. Век будешь мою науку помнить! Если проживешь этот век…
Развернувшись, ведьмак направился прочь от капища, оставив Вандала наедине со своей болью и яростью. Презрительно покосившись на охромевшего Вандала, Беспута бросилась вслед за разгневанным Стояном. Сердце гулко билось в ее груди. Или сегодня, или никогда — другого шанса он ей не предоставит.
…Вернувшись в дом, Стоян сел у печи, прислонившись спиной к ее теплой глиняной стенке. Приложившись к крынке с медовухой, он жадно отпил треть сосуда и выругался:
— Поганец! Власти ему захотелось!
После похищения Ледеи Стоян стал злым и раздражительным. Сегодня в схватке с Вандалом он выплеснул свои эмоции, поедом съедавшие его изнутри. Ведьмак в сердцах стукнул кулаком по столу и вновь приложился к медовухе. Пьянящий напиток ударил в голову, наконец-то расслабляя его тело. Дверь распахнулась, и порог переступила Беспута, зябко ежась от мороза и притопывая ногами.
— Чего тебе?! — Прорычал Стоян, недовольно хмурясь. Отвернувшись от колдуньи, словно от надоедливой мухи, он вновь опрокинул крынку, топя свою злость во хмелю. Девушка усмехнулась, снимая с себя запорошенную снегом шубу. Оглядевшись по сторонам, она неторопливо прошлась по дому, вспоминая дни, когда нанялась к полянскому князю в услужение.
— Так ничего и не изменилось, — прошептала Беспута, ступая на скрипучие ступени, ведущие на второй этаж. Пытаясь развеять тоску ведьмака, она расхохоталась. — По этой лестнице Прошка
Девушка надменно улыбалась, несчастный случай с Прошкой развеселил ее. Поднявшись несколькими ступенями выше, она остановилась, оглянувшись на Стояна.
— Ты там спишь? В княжьей опочивальне?
— Нет, на печи бока грею. — Ведьмак недовольно нахмурился, окинув Беспуту своим захмелевшим взором. — Чего тебе надо, спрашиваю?
Колдунья вздохнула, присаживаясь на ступеньку, и принялась теребить рыжую косу. Десятки мыслей проносились в ее голове в поисках правильных слов. Бесполезно привораживать ведьмака, который сделал из тебя колдунью. Нет таких чар, чтобы голову ему вскружить, это сможет только любовь настоящая.
— Скажи, Стоянушка, ты по-прежнему любишь ее?
Ведьмак нахмурился, отводя взгляд в сторону, и вновь приложился к крынке.
— Люблю, Беспута. Потому и злой стал, что ее рядом нет.
Девушка понимающе кивнула, неторопливо продвигаясь дальше, словно ступая по тонкому льду:
— Коли любишь ее, скажи — как мне-то быть? — Она тихо заплакала, прикрывая лицо ладонями. — Не могу я жить, когда ты с другой. Не могу видеть, как сохнешь по ней, как ты убиваешься. Люблю я тебя, Стоянушка, пуще жизни своей люблю! С того самого дня, как вошел ты в мой дом, колдунью в девчонке малой заприметив. Что же мне делать? Как мне жить с этим?!
Ведьмак молчал, не зная, что ей ответить. Весь его тысячелетний жизненный опыт был бессилен против этого вопроса. Любовь. Ревность. Страдания. Три стороны одного целого. Шмыгнув носом, Беспута прошептала:
— Стоян, а может, это судьба, что Ледею похитили? Может, не след ей с тобою быть? Ведь я рядом! Открыто для тебя мое сердце…
— Молчи!!! — Ведьмак поднялся на ноги, пьяно пошатываясь, и гневно стукнул кулаком по столу. — Не смей о ней говорить. Ты мизинца ее не стоишь!
Беспута вспыхнула от гнева, словно пересохшая лучина.
— Не стою?! Ради тебя с другими ложилась, воинство тебе собирая. В глаза тебе заглядывала, как собака верная. Молодость свою загубила, тебе на алтарь возложивши. Мизинца ее не стою? А что она ради тебя сделала?! — Беспута утерла рукавом сорочки слезы, выкрикнув: — Убью я твою Ледею. Найду и убью! Раз не люба я тебе, то и тебе любви не видать в этой жизни.
Грустно склонив голову, ведьмак направился вверх по лестнице. Вдруг остановившись, он произнес заплетающимся хмельным языком:
— Дуреха. Что докажешь кулаками, если сердце пораженье потерпело. Не судьба нам с тобой, Беспута. — Он кивнул в сторону лавки, продолжая подниматься в опочивальню. — Там спи. Шубу подстелешь…
Оставив ее наедине со своим горем, Стоян поднялся в опочивальню, рухнул на княжье ложе, вмиг засыпая. Через минуту до Беспуты донесся его пьяный храп. Утирая слезы с раскрасневшегося лица, девушка прошептала:
— Прав ты, Стоян, потерпело мое сердце пораженье. Убил ты в нем мою чистую любовь к тебе. Не могу я более терпеть такие страданья. Права была Верея, сто раз права. — Направившись к лестнице, Беспута стала осторожно подниматься по скрипучим ступеням, продолжая шептать: — Нет в тебе любви человеческой. Демон ты старый. Девок остригаешь, навеки себе подчиняя. — Колдунья вошла в опочивальню, испуганно покосившись на спящего ведьмака. — Только я не стану более терпеть. Грань меж любовью и ненавистью она незрима, Стоян.