Дознаватель

Хемлин Маргарита

Для детей же игра — раскатывать матрасы на полу, стелиться, местами меняться до посинения. Мать. Какие объяснения нужны? Мать знает, как утешить свое дитя.

Довид Срулевич тоже подключился, таскает подушки, перекладывает. Участвует.

Бэлка потихоньку сунула нам недопитую бутылку, кое-что со стола.

Шепнула:

— Идите, идите на двор. На колодках допьете. На воздухе.

Короче, я приступил.

Оказалось, Евсею фамилия Табачник знакомая. Я к тому же спрашивал не по фамилии, а между

прочим описал старика. Точно описал. Если знаешь, не спутаешь. Евсей мне фамилию сходу назвал.

— Тот еще типчик. Его место за решеткой. Или в больнице — еще лучше. Темный человек.

— А что в нем темного? Придурок, безобидный.

— В том-то и дело. Он пропагандирует ерунду. Вот агитаторы по домам ходят перед выборами в Верховный наш Совет, понимаешь? Явочным порядком. Стучатся в дверь и заходят. И приглашения не надо. Всем понятно — пришли по делу государственной важности. И этот вроде агитатора. Только не за нерушимый блок, а черт знает за что.

— За контрреволюцию? Против Сталина и советской власти?

— Ну, так круто он не берет. Он исключительно к еврейской национальности ходит. У него списки написаны. Так балакают наши. То есть евреи. Он ходит и ходит. Его прогоняют, а он опять ходит. Как заведенный.

— И что, никто не написал куда надо?

— Видишь, кантуется. Выходит, никто не написал. А надо б.

— Так ты и напиши. Вызовут, пропесочат, проработают. А что он агитирует?

— Глупости всякие. Нету, говорит, вас больше, дорогие евреи. Думаете, что вы есть, а вас нету. Скажет такое и пойдет себе. Ему деньги дают понемногу. Одежду старую. Из еды. Откупаются вроде.

— А, так он побирается. На жалость бьет. Люди — дураки. Нищему один раз дай — и ты ему вроде должен. Так и Табачник твой.

— Он не мой! — Евсей аж побагровел.

Я невозмутимо продолжал мысль:

— Агитатор — это для него слишком жирно будет. Агитатор — за будущее. А Табачник — за ничего.

Евсей неопределенно кивнул.

— И что, хаты у него своей нету? По людям живет?

— Есть у него хата. Говорят, в Остре. И не хата, а землянка. Он кому-то заявлял, что в Чернигове будет обретаться по погоде, до зимы. А потом в Остер. Носит таких земля…

Я перевел на другое.

— За Довидом Сергеевичем смотри. Говорит он много.

Я нарочно Сергеевичем назвал, чтоб Евсей понял серьезность предупреждения.

Нужно ехать в Остер. И Воробейчик оттуда, и Табачник.

Заходить надо издалека. Первый закон следствия. Я хоть и без специального образования, но понимал суть. Война и разведка научили.

Но конец июля, время жаркое. Поздние гулянья молодежи, танцы на Кордовке, а вокруг там кусты непролазные, располагающая темнота. Случались недоразумения определенного порядка.

Потом — люди стали жить лучше. Выпьют сверх меры, поспорят, подерутся. Чаще всего внутри семьи, родственников и друзей, но это все равно. Чуть что — милиция. Причем плачут, чтоб никого не забирали.

А работникам органов надо и в отпуск, и так далее.

Разворачивалось следующее.

Временами я негласно наведывался на улицу Клары Цеткин и заставал там закрытые ставни днем и ночью.

Систематически гулять в том месте не представлялось возможным из-за оперативной осторожности. Расспрашивать соседей — нецелесообразно по той же причине. Выяснять в паспортном столе, по домовой книге? Что выяснять, если полгода со дня смерти Лилии Воробейчик не прошло и в наследство никто вступить не мог по закону? Не про кого выяснять. Есть что. А не про кого. Формально, конечно. По сути — я б выяснил. Если б официально. Но тут — дело моей тайной совести и чести.

По невольным рассказам Евсея я находился в курсе деятельности Табачника.

Дурковатый старик как-то зашел ближе к осени к Гутиным. И мало что зашел, так прямо под ручку с Довидом.

Евсея сразу отсекли, позвали Бэлку за собой в сарайчик на дворе и там шептались.

Евсей хотел проследить-послушать, но дети удержали своими приставаниями.

В конце августа Любочка, ввиду приближения холодов, выразила желание пошить себе новое платье.

Для наглядности примерила старое — то, что я по памяти считал вполне хорошим, — и говорит:

— Я тут случайно Лаевскую Полину Львовну встретила на базаре. То-сё, в общем, она мне сказала, что за полцены пошьет. Я, конечно, наотрез отказалась, но она заверила, что только из-за уважения к тебе. Мол, Лилечка Воробейчик была ей подруга и даже как сестра, а раз ты убийцу обнаружил, так она тебе по гроб благодарна и в знак признательности даст мне скидку. Прямо слезы у нее в глазах стояли, умоляла меня ей сделать одолжение. Представляешь, одолжение! Я! Ей!

Я не торопился с приговором ситуации.

— Ну? И что дальше.

— Так дальше я с тобой советуюсь. Про Лаевскую говорят, что она слишком жадная, а она вот как может. Ты считаешь, Миша, от чистого сердца? — Ответа моего Люба не дождалась, сама пришла к заключению: — От чистого, ясно. Со смертью не шутят.

Я сказал:

— При чем смерть?

Люба ответила:

— Ну, я для сравнения. Если просто, так человек может и неискренность проявить. А если в смерть, тогда язык не повернется. Может, согласиться? На скидку? Шить толком не у кого.

Я пожал плечами. Хоть имел в виду совсем другое. Не надо тебе, Любочка, видеться с Лаевской. Ни шить, ни скидать цену, ничего тебе с ней иметь не надо.

Но сказал:

— Шей. Жизнь налаживается. Нечего жидиться. — Выскочило плохое слово. Ну, не плохое — не советское, а так, слово как слово, но я запнулся. — Нечего экономить на копейках. Надо, чтоб не стыдно было перед людьми. Ты красавица. Это уродине еще можно в обносках. А тебе — нельзя.

Люба просияла. Кинулась к шифоньеру, выдернула с-под простыней отрезик бутылочного цвета.