Драконья гавань
Шрифт:
Та вдруг застеснялась. Ей не хотелось читать вслух свои труды, расцвеченные учеными словечками. Элис побоялась, что они прозвучат напыщенно и тяжеловесно.
— Лучше я перескажу вкратце, — поспешно предложила она. — Ранкулос заговорил о волдырях у меня на руках и лице. По его словам, будь они чешуйками, я стала бы по-настоящему красива. Я уточнила, не потому ли, что тогда моя кожа походила бы на драконью, и он согласился, поскольку «ничто не может быть прекраснее драконьей шкуры». А затем рассказал, точнее, намекнул, что чем больше времени люди проводят с драконами, тем вероятнее они
— А это важно знать? — спросил капитан.
Элис улыбнулась.
— Важна каждая мелочь, которую мне удается узнать, капитан.
Он постучал по обложке тяжелой папки.
— Что же в таком случае хранится здесь? Я постоянно вижу, как ты что-то записываешь в журнал, но ее вроде бы просто таскаешь с собой.
— О, это мои сокровища, сударь! Все знания, накопленные за годы трудов. Мне крайне повезло: я получила доступ к ряду редких свитков, гобеленов и даже карт эпохи Старших.
Объявив это, Элис засмеялась, опасаясь, что Лефтрин сочтет ее хвастуньей. Капитан приподнял кустистые брови — жест, который она нашла необъяснимо милым.
— И ты захватила все это с собой, сюда?
— О, конечно же, нет! Многие документы крайне ветхи, и все они слишком ценны, чтобы брать их с собой в дорогу. Нет, это всего лишь сделанные мною копии и переводы. И, разумеется, мои заметки. Догадки о том, что могло содержаться в утерянных фрагментах, предположительные толкования неизвестных символов. Все в таком духе.
Она любовно погладила обложку пухлой папки.
— Можно взглянуть?
Элис удивилась такому вопросу.
— Конечно. Правда, не уверена, удастся ли тебе разобрать мои каракули.
Она расстегнула прочные латунные пряжки на широких кожаных ремнях и раскрыла папку. Как обычно, при виде толстой стопки пожелтевших страниц Элис охватил восторженный трепет. Лефтрин склонился над ее плечом, с любопытством разглядывая переводы, которые листала Элис. Его теплое дыхание над ухом отвлекало и волновало ее — к ее несказанному удовольствию.
Вот скрупулезно скопированный ею свиток с седьмого яруса Трехога. Она дотошно срисовала оттуда каждый символ и, как сумела, воспроизвела загадочный тонкий узор, обрамлявший текст. На следующем листе превосходной бумаги лучшими черными чернилами был переписан перевод Клаймера с шести свитков Старших, красным цветом Элис пометила свои дополнения и исправления. Темно-синим добавила примечания и отсылки к другим свиткам.
— Какой обстоятельный труд! — с благоговением заключил капитан, отчего у Элис потеплело на душе.
— На эту работу ушли годы, — скромно отозвалась она.
Затем перевернула несколько страниц, чтобы показать срисованную картину Старших. Орнамент из листьев, раковин и рыб обрамлял абстрактный узор, выполненный в синих и зеленых оттенках.
— А
Брови капитана снова взлетели.
— Ну, мне он кажется вполне очевидным. Это подробная карта речного устья с отметками глубин, — сообщил он и осторожно провел по бумаге чешуйчатым пальцем. — Видишь, вот лучший проход. Разными оттенками синего отмечены глубины в прилив и отлив. Черным может быть обозначен глубокий фарватер для кораблей с низкой осадкой. Или сильное течение, или быстрина.
Элис всмотрелась в рисунок, затем подняла на капитана изумленный взгляд.
— Да, теперь я вижу. Ты узнал место?
Ее охватило волнение.
— Нет. Я никогда не был там. Но это точно речная карта, из тех, что сосредотачиваются на воде и не обращают внимания на сушу. Готов биться об заклад.
— Ты не мог бы посидеть со мной и растолковать эту карту? — попросила Элис. — Что могут означать вот эти волнистые линии?
Лефтрин с сожалением покачал головой.
— Боюсь, не сейчас. Я зашел только по-быстрому глотнуть кофе, и мне пора обратно под дождь. Уже темнеет, а драконы так и не собрались остановиться на ночлег. Мне лучше побыть на палубе. Если приходится идти по реке ночью, лишняя пара глаз никогда не помешает.
— Так ты все еще опасаешься белой воды?
Лефтрин поскреб в бороде, затем покачал головой.
— Думаю, угроза миновала. Трудно сказать. Дождь грязный и пахнет копотью. На палубе выглядит черным. Значит, где-то что-то происходит. Настоящую белую воду я видел всего дважды в жизни, и оба раза она пришла на следующий же день после землетрясения. Вода в реке постоянно становится то более, то менее едкой. Но, как мне кажется, если бы она должна была побелеть, это уже произошло бы.
— Что ж. Это уже радует.
Элис задумалась, что бы еще сказать, как бы еще немного задержать Лефтрина на камбузе, за разговором с ней. Но она понимала, что капитан занят делом, так что удержалась от подобных глупостей.
— Пора бы мне вернуться к работе, — с явной неохотой заключил тот.
С почти детским восторгом Элис вдруг поняла: сам он тоже жалеет, что не может остаться. С этим знанием отпустить его оказалось легче.
— Да. Ты нужен «Смоляному».
— Ну, порой я сомневаюсь, что «Смоляному» вообще хоть кто-то нужен. Но лучше будет, если я выйду и послежу за рекой. — Лефтрин помолчал, но все же решился добавить: — Хотя я бы предпочел не сводить глаз с тебя.
Она склонила голову, взволнованная комплиментом, а капитан засмеялся и вышел. Порыв ветра с шумом захлопнул за ним дверь. Элис вздохнула, затем улыбнулась тому, как нелепо себя ведет.
Она собралась было обмакнуть перо, но решила, что для примечания на листе, истолкованном Лефтрином, ей нужны синие чернила. Да, уверилась она, нужен синий цвет, и она обязательно укажет, кто высказал предположение. Ей было приятно представлять, как много лет спустя ученые прочтут его имя и удивятся, что простой речной капитан разрешил загадку, ставившую в тупик других. Элис отыскала маленький пузырек с чернилами, откупорила и макнула перо. Но кончик его остался сухим.